Подними завесу (ЛП) - Риверс Грир - Страница 68

— Ах, мистер Бордо, — Босси хлопает в ладоши, и ее скрипучий от старости голос становится сладким, как сироп, будто она — красотка с Юга, пришедшая на бранч. — Теперь все могут успокоиться.

Все слегка опускают оружие, но атмосфера вокруг меня остается напряженной, будто сама часовня затаила дыхание вместо со мной.

— Очень рада, что вы получили мое приглашение, Соломон.

— Вы об этом? — папа поднимает двумя пальцами залитую кровью записку, и его рука слегка подрагивает. Не от холода или страха. А от ярости.

У меня в животе образуется пустота, когда он рычит:

— Наглости вам не занимать, Рут.

— Зовите меня Босси, дорогой мой. Так все делают, — усмехается она, но он ее игнорирует.

— Вы оставили это на теле одного из моих людей. На том, кого вы убили, — его жесткий голос срывается. — Мальчика. Бенуа был мне как сын. А вы…

Он задыхается, будто тонет, и горе в его голосе тянет под воду и меня. Грудь распирает, глаза горят, и мне болезненно хочется прикоснуться к отцу, Ноксу и Ориону, чтобы мы все вместе держались. Но облегчение и адреналин иссушили меня, сделали слабым мое тело. Я могу лишь заставлять себя стоять прямо. Если я упаду сейчас, то собью их с толку, а они и без того выглядят так, будто едва держатся.

Потому что теперь я все вижу. Вижу то, что папа и Нокс пытаются скрыть под яростью. У них покраснели глаза, челюсти подрагивают от того, как долго были сжатыми, пальцы так сильно вцепляются в пистолеты, что белеют костяшки. И под этим кроется безумное, пробирающее до костей горе.

Папа почти не отреагировал, когда Орион рассказал ему о смерти Бенуа, и думаю, я знаю, почему. Пока я буквально держала на руках тело друга, отец старался быть храбрым ради меня.

А потом ему пришлось сообщить моему близнецу невозможную новость о том, что его лучший друг мертв. Убит. Я не сомневаюсь, что это изменило Нокса невозвратимо и до глубины души, и я смогу понять только верхушку этого айсберга.

Теперь папа держит в руках доказательство того, что наши сердца были разбиты, пропитанное кровью Бенуа, и все потому, что эта женщина так приказала.

— Сожалею об этом, — говорит Босси так, будто речь идет о собирающемся снаружи дожде, под которым мы все промокнем. Мне хочется вышвырнуть из окна ее хрупкое тельце и дать осколкам ее прикончить. — Но он стоял на пути дел моей семьи. А ничто не может им мешать. Уверена, вы понимаете.

— Дел семьи? — с шипением выдавливаю я, чувствуя, как горит кожа. — Бенуа тоже был семьей. Нашей семьей.

Папа рычит со мной хором:

— И каким, нахуй, образом Бордо связаны с «делами семьи» Уайлдов?

Босси цокает языком.

— Вы в последний раз ругаетесь в моем присутствии, мистер Бордо. Я не потерплю таких выражений в доме господнем.

Ноздри отца раздуваются, и могу поклясться, что вижу вырвавшуюся из них струйку дыма. Мое собственное дыхание гудит в ушах, и я жду, пока папа взорвется.

Потом он переводит взгляд с нее на меня. Смягчившись, он манит меня одной рукой.

— Пойдем, ma lune. Пора отсюда свали…

Клик.

Все оружие в часовне оказывается нацеленным на них с Ноксом.

— Не надо! Пожалуйста! — кричу я, кидаясь на пистолет Барта. Он легко отталкивает меня в сторону, будто я ничего не вешу, и когда я падаю на пол, в лодыжке взрывается боль, заставляя меня закричать.

— Луна! — хором кричат Орион, папа и Нокс.

— Тихо, — поднимает руку Босси.

Тяжелая, напряженная тишина повисает на время целого вздоха. Потом Босси пожимает плечами и элегантно улыбается, будто не может остановить волну насилия, которую сама же подняла.

— Пока твой папа не начнет разговаривать с уважением, я не смогу остановить мальчиков от желания меня защищать. Они всего лишь делают то, что умеют, — взгляд ее сощуренных глаз скользит между мной и папой. — Я полагаю, мисс Луна, он не понимает серьезности нашей маленькой ситуации.

Папа прикрывает глаза, и на лбу у него дергается жилка, пока все остальное тело вздрагивает от ярости. Я чувствую пепел на языке и балансирую на грани того, чтобы умолять его не усложнять. Он делает несколько глубоких, контролируемых вдохов и выдохов, прежде чем снова поднять взгляд. Его настоящий глаз выглядит столь же бесстрастным и холодным, как протез.

— Вы правы, Босси. Прошу, просветите меня.

Ее голос смягчается, будто она — моя бабуля и отчитывает меня за съеденное перед обедом пралине.

— Мы здесь, чтобы заключить перемирие, дорогой.

— Перемирие? — хрипло фыркает Орион с другого конца помещения. — После этого?

— Я вынужден уточнить, — рычит папа, и гром снаружи подчеркивает этот звук. — Это шутка, верно?

— Я не шучу насчет перемирий, Соломон, — она показывает на меня рукой, и у меня поднимаются волоски на шее. — Насколько я знаю, твоя дочь стала довольно ценной фигурой в этой вражде. Мы не могли упустить возможность раз и навсегда победить линию Кинга Фьюри. До этих пор мы были заняты детскими играми.

Она подается вперед, ее глаза блестят.

— Но с такими союзниками, как Труа-гард, мы навсегда от них избавимся, — усмехнувшись, она откидывается обратно назад. — И подумать только, мы чуть не напали на вас. Чуть было не выплеснули ребёнка вместе с водой. Хорошо, что сплетни здесь разлетаются мгновенно. Мы бы и не узнали о соглашении с дочерями Труа-гард, если бы птичка не прочирикала.

От мысли про крысу в рядах Труа-гард мои губы кривятся. Горящий взгляд папы дает понять, как шокирует его то, что она подтвердила все сказанное Орионом. Никто не хочется верить, что в его рядах есть предатель.

Вспышка покидает его взгляд, когда он моргает, прежде чем прошипеть:

— Я уже сказал это Кингу и повторю специально для вас. Пьяные обещания не считаются сделкой. Труа-гард не желает участвовать в вашей войне. Мы долго и трудно сражались за собственные территории, но теперь, когда мы спустя двадцать лет пришли к миру…

— А мы никогда не знали мира! — Босси с такой скоростью вскакивает с кресла, что я отшатываюсь.

— Вы говорите про десятилетия, Бордо? — слюна брызжет с ее губ, из пучка вырываются пряди. — Как насчет столетий?

Теперь она стоит, как королева, выпрямив спину, трость валяется позади трона. В бликах огня и тенях ее морщины исчезают, будто ненависть превратила ее в нечто бессмертное.

— Вы знаете, что такое боль. Вы носите шрамы от нее прямо на лице, и за это я отдаю вам должное, — она кивает на ту сторону папиного лица, что навсегда останется изуродована огнем. — Но пока вы не почувствуете, каково это, когда душа покидает растерзанное тело вашего ребенка на последнем вздохе…

Она качает головой. Я крепче сжимаю кулаки, вспоминая, как тело Бенуа у меня на руках вдруг резко стало тяжелым.

— Пока вы не почувствуете это, — шепчет она. — Не говорите мне про десятилетия. Не говорите мне о борьбе. Не говорите мне о мире. Я потеряла больше, чем вы сможете представить себе и выползала из ада чаще, чем могу вспомнить, и все это еще до того, как вы родились. Вы ничего не знаете о войне.

Она возвращается к трону, и лишь дрожь в пальцах выдает ее ярость. Бритый наголо охранник протягивает ей трость, и она усаживается на белое сидение с тяжелым, длинным вздохом. Она поднимает подбородок так, будто на нее надели корону, словно она — королева, готовая вершить суд.

— Так что теперь… мы поступим вот как. Вы пообещали руку своей старшей дочери во время гребаной игры в карты по пьяни. Может, в глазах Труа-гард это и не сделка, но здесь мы поколениями чтим клятвы, данные под самогоном, — она взмахивает рукой, будто в этом нет ничего существенного. — И даже если так, ваша дочь была в своем уме, когда пообещала выйти замуж за одного из Уайлдов.

Ее слова сотрясают потолок оседают у меня в костях. Рычание Ориона разрывает густой воздух.

— Нет! Она не знала. Она никогда не была бы с ним, если бы знала правду.