Генерал Карамба: На пути к власти (СИ) - Птица Алексей - Страница 37

— Хозяин, я ни в коей мере не подвергаю ваши слова сомнению, вы правы, — выставив перед собой открытые ладони в притворном жесте, ответил Себастьян. — Я просто хотел предупредить вас.

— Себастьян, ты за кого меня принимаешь? Я это прогнозировал ещё до того момента, как они появились в моей жизни, что я, американцев не знаю, что ли⁈ Сволочи они все и гады лицемерные, бандит на бандите, и бандитом погоняет. Одним словом — англосаксы! — сказал я, как плюнул.

— О, сеньор, вы не любите англичан и американцев?

— А за что их любить? Я их не то, чтобы не люблю, я их ненавижу, поверь мне, есть за что…

— Верю вам, дон Эрнесто. Я просто никогда не слышал от мексиканца, чтобы так ненавидели гринго.

— Ещё услышишь, не переживай, но давай ближе к делу. Как ты думаешь, нападут они на нас?

— Думаю, что да, нападут.

— Когда?

— Не знаю, должно быть ночью или днём, когда окажется мало людей на гасиенде. Вам нужно поостеречься и не выезжать никуда одному, да и вообще лучше в это время никуда не ездить.

— Меньше, чем через месяц, мне нужно ехать на сборище богатых плантаторов, мероприятие я пропустить не могу, это очень важно для моего будущего.

— Сеньор, простите вашего слугу, но если вы поедете один или с малой охраной, то никакого будущего у вас может не оказаться.

— Что ты каркаешь постоянно, Себастьян? Я для чего тебя брал на службу, чтобы ты постоянно вещал мне гадости? Не надо ехать, сеньор; это опасно, сеньор; они убьют вас сеньор! — последние слова я произнес, кривляясь.

— «Нет, сеньор, это не так, сеньор; ничего не бойтесь, сеньор; они вас боятся и разбегутся только от одного вашего вида!» Вы такие слова от меня хотели бы услышать, дон Эрнесто? — парировал Себастьян.

— Ну, не такие, — немного смутился я, — но и не совсем уж упаднические. Дух поражения не должен овладевать мыслями и чувствами любого человека, выход есть всегда, даже если это выход в сторону могилы.

Услышав это, Чак оглушительно расхохотался.

— На вас слишком сильно повлиял культ смерти в мексиканском обществе. Католическая церковь не одобряет его, но и противиться уже не видит смысла, а так вы во всём правы, но вы же хотите не своей смерти, а их⁈

— Я вообще не хочу ни чьей смерти, но меня вынуждают защищать свою жизнь. А так я человек добрый, ты ведь это видишь или нет?

Ответом на мои слова послужил новый взрыв веселья со стороны моего собеседника.

— Дон Эрнесто, вы самый добрый на свете злодей, я бы так вас охарактеризовал. Не видел, чтобы вы били пеонов, хотя это не добавляет вам уважения от них. Поэтому не могу сказать, что вы злой или жестокий, но это скорее вам минус, чем плюс.

— Почему?

— Они слишком привыкли к плохому, чтобы верить в хорошее.

— Да? Пусть так, я делаю это больше для себя, чем для них. Когда-нибудь они оценят мое отношение, но, конечно, это произойдет не завтра, не даже через год, но я не тороплюсь. Последние события многое изменят, и я надеюсь, охарактеризуют меня в лучшую сторону. Новые владельцы моих земель быстро покажут своё истинное лицо, а люди вольны делать, что пожелают, выбор всегда остаётся за ними. Пеоны свободные люди, все их долги я прощу, если они решатся уехать с тех земель и работать на моих территориях, или делать работу, которой я их обеспечу по переработке агавы. У меня много задумок и планов, но сначала нужно разобраться с гринго.

— Готов выполнить любые ваши приказы, дон!

— Куда вы все денетесь! С сегодняшнего дня мы на осадном положении, но никто об этом не должен болтать, если узнаю о том, повешу вниз головой, чтобы к мозгам пришла кровь, а не наоборот, уходила от них. Глупцы мне не нужны, передай это всем лично, и пусть поставят о том печать кровью, если не дойдет сразу. Наступают трудные времена, требующие серьёзного отношения, я не хочу сдохнуть от пули, и не пожелаю никому пасть от ножа чужака или его плётки.

— Да, сеньор, я всё сделаю.

— Ещё набери команду подростков, пусть дежурят на всех направлениях, наберут веток для сигнальных костров и сотворят их в укромных местах. Хоть это и примитивно, но должно работать. Мне необходимо быстро узнавать о появлении чужаков, чтобы успеть подготовиться к нападению. Ответ должен оказаться максимально жёстким. Я думаю, это все понимают…

— Наверное, сеньор, а может, и нет, в любом случае, я верю, что вы сумеете всем доходчиво это рассказать.

— Смогу, ступай, Себастьян, выполняй, что я сказал, а мне нужно подумать в одиночестве.

Тишина, наступившая после их бегства из гасиенды «Чоколь», оказалась звонкой и злой. Она была настолько плотной, что даже привычный скрип повозки казался кощунственным звуком, нарушающим негласный траур по их планам. Джеф Вайлкречер по прозвищу «Инквизитор» молчал почти до самой опушки леса, что чернела на горизонте.

Его лицо, изуродованное тем самым шрамом, застыло неподвижно, как маска, но под ней клокотала буря. Он смотрел прямо перед собой невидящим взглядом, а его пальцы судорожно сжимали и разжимали поводья. И вдруг этот ледяной штиль взорвался.

— Pinche chingaderas! Грёбаный чиканос! — Его голос, хриплый от ярости, разорвал тишину, заставив лошадь под ним настороженно вздрогнуть. — Эта сука посмела мне угрожать? Мне? Он посмотрел на меня, как на какого-то дворового пса!

Он обернулся в седле, и его глаза, обычно холодные и мрачные, теперь пылали каким-то внутренним, адским огнём.

— Я вырву у него этот подлый, виляющий язык, — прошипел он уже тише, но от этого стало только страшнее. Каждое его слово было обдумано и взвешено, и звучало, как приговор. — И не сразу. Сначала он увидит его на моей ладони. А потом… Потом я подвешу его на самом высоком дереве у его же чёртовых ворот. Разведу под его ногами маленький костёрчик… Не чтобы сжечь, а поджарить. Буду подогревать, пока он не начнёт рассказывать, где спрятал свои бумаги. Пока не станет молить забрать его жалкую землю, только бы это прекратилось.

«Инквизитором» Джефа Вайлкречера прозвали неспроста. И дело не в простой жестокости — таких на Диком Западе хватало, а в методе. В почти религиозном, неторопливом ритуале причинения боли. Он получал от процесса странное, глубинное удовлетворение, как мастер, доводящий до совершенства своё страшное ремесло. Его боялись даже те, кто нанимал. Потому что в его глазах иногда мелькало такое, от чего кровь стыла в жилах, — наслаждение не от результата, а от самого действа.

Ненавидели его лютой ненавистью, о чём красноречиво кричал шрам на его лице — память о ноже, который чуть было не добрался до горла. Но Джеф всегда выходил сухим из воды. Благодаря не звериному, а дьявольскому чутью, которое подсказывало ему, когда надо нанести удар, а когда — отступить в тень.

И вот новый вызов. Этот выскочка-идальго, щенок с дробовиком и наглым взглядом. Его нужно сломать. Заставить переписать пятнадцать тысяч акров на мистера Эванса. И тогда — богатая премия, которая позволит на полгода забыться в игорных домах Нью-Орлеана. Поначалу, выслушав Ганадо, он решил, что дело займет пару дней. Приехать, напугать, убить пару пеонов для острастки, и наследник, бледный от страха, подпишет всё, что ему сунут под нос.

Но этот… этот юнец оказался другим. Джеф видел его глаза. В них отсутствовал страх. Была лишь холодная, расчётливая оценка. Та же, что бывает у него самого перед тем, как вытащить кольт. Опытный охотник на людей чувствовал опасность кожей, и сейчас все его внутренние струны звенели тревогой. Эта поездка окажется не прогулкой, а охотой на зверя, который знает, что за ним охотятся, и уже оскалился.

Он резко остановил лошадь и повернулся к своему молчаливому спутнику, Генри, который ехал чуть сзади, постоянно осматриваясь по сторонам.

— Что думаешь, Генри? — спросил Джеф, сбивая с рукава несуществующую пылинку.

Генри, человек с лицом, словно высеченным из песчаника, медленно перевёл на него взгляд. Он редко говорил первым, и за эту немногословную надёжность его ценили.