Гость из будущего. Том 5 (СИ) - Порошин Влад - Страница 42

— По какому поводу сабантуй? — смутился я.

— Пятница, дорогой! — захохотал Левон Суренович. — Садись, поешь.

Он подтолкнул меня на свободное место рядом с Марианной Вертинской.

— Где сестра? — спросил я актрису, когда мне подали тарелочку с каким-то винегретом.

— Узнала, что у Кочаряна будешь ты, и не пошла, — хмыкнула она. — У Насти сейчас бурный роман с Никитой Михалковым, а тот тебя на дух не переносит. Между прочим, называет бездарным выскочкой.

— И ещё земляным червяком, — хохотнул я и подумал, что не зря решил скоммуниздить мелодию из «Свой среди чужих» в своё звёздное кино.

И тут Трещалов, хитро подмигнув всем собравшимся, вдруг спросил:

— Командир, а ты нам ничего не хочешь интересного рассказать?

— Да-да, поведай всему честному народу, как встретила героя советской киноиндустрии киностудия «Мосфильм»? — пророкотал Высоцкий и народ дружно загоготал.

— Дайте сначала человеку поесть! — заступилась за меня Вертинская.

— Спасибо, — шепнул я ей и поморщился. Так как прозвище «командир», которое мне дали в киноэкспедиции ребята из технической бригады, когда я их перевоспитывал физкультурой и спортом, мне откровенно не нравилось. — То есть вас интересуют последние новости «Мосфильма»? — криво усмехнулся я.

— Дааа! — дружно прокричала разношёрстная компания.

— Хорошо. В декабре состоятся выборы в «Союз кинематографистов», и предвыборная борьба уже началась, — ответил я. — Вступили в борьбу за власть: Сергей Бондарчук, Иван Пырьев, Григорий Чухрай, Михаил Калатозов и даже любимый комедийный режиссёр товарища Сталина — Григорий Александров. И это только «Мосфильм». А есть ещё Сергей Герасимов с киностудии имени Горького. Из Ленинграда, наверное, попытается побороться за руководящий пост Григорий Козинцев. Он может объединиться с другими коллегами с периферийных киностудий. И тогда у Козинцева большие шансы на победу.

— А что даёт эта должность? — спросила Шацкая.

— Свободу творчества, дорогая моя, — ответил вместо меня Кочарян. — Хороший бюджет и минимум проблем на стадии госприёмки. Снимай — не хочу.

— Фу как скучно, — надула губки одна из девушек. — Мальчики, давайте лучше танцевать!

— Подожди, — улыбнулся Трещалов. — А тебя Сурин случайно к себе не вызывал?

Услышав этот вопрос о директоре «Мосфильма», я застыл с вилкой, поднесённой ко рту.

— Гад какой-то кляузу накатал, — кивнул я. — Меня обвинили в том, что я нарушил правила техники безопасности и пострадал вот этот «враг народа», дескать опалил половину лица, — я указал рукой на Володю Трещалова. — Кстати, Сурин предложил мне уволиться по собственному желанию.

— А ты? — захихикал Трещалов.

— А я сказал: «Спасибо, но только после вас».

И мои слова почему-то все гости встретили громким гоготом. Причём сам Трещалов от смеха согнулся в три погибели, затрясся всем телом, а его лицо покраснело, словно мордочка рака на раскалённой сковородке.

— Я может чего-то не знаю? — спросил я у Марианны, которая тихо хихикала.

Однако она лишь махнула рукой на Владимира Трещалова.

— Извини, командир, — растирая слёзы по щекам, пролепетал он, — это я анонимку накатал. Не подумай ничего плохого. Это была просто шутка, ха-ха-ха!

— Ну тогда, это ещё не конец истории! — громко произнёс я, чтобы народ хоть чуть-чуть успокоился. — Мне эту новость поведали супруги Пырьевы, Иван Саныч и его красавица жена Лионелла. Так вот теперь весь «Мосфильм» в курсе, что тебе, «враг народа», сделали пересадку кожи с попы на лицо. Вот теперь ржите на здоровье.

После этих слов гости загоготали с новой силой. Конечно, кроме самого Владимира Трещалова. Теперь его на киностудии ждала сомнительная слава человека с лицом от пятой точки. И кстати, он сам был в этом виноват. А потом стол сдвинули в сторону и начались танцы под магнитофон. У Кочарянов имелась такая бандура, которая чем-то напоминающая деревянный ящик с крышкой, и под ней крутилась не виниловая пластинка, а катушки с магнитной плёнкой. Кажется, именно на этом допотопном аппарате были сделаны первые магнитозаписи Владимира Высоцкого.

— Потанцуем? — потянула меня за руку Марианна, не дав доесть винегрет.

В комнате зазвучала приятная инструментальная медленная мелодия и многие молодые люди потянулись на танцпол.

— Сегодня у меня какая-то сумасшедшая популярность, — улыбнулся я, отставив тарелку в сторону. — Весь день на киностудии меня кинорежиссёры передавали как эстафетную палочку. Бондарчуки, между прочим, угостили тортом.

— Уговаривали проголосовать за Сергея Фёдоровича? — улыбнулась актриса, положив мне урки на плечи.

— Скорее прощупывали почву, — сказал я, аккуратно взяв девушку за талию

— Извини, командир, — забубнил Трещалов. — Не думал, что так получится.

Актёр пританцовывал рядом со мной, плотно прижав к себе свою новую подружку. Я же в ответ всего лишь постучал сам себя костяшками по лбу, намекнув Владимиру, что прежде чем шутки шутить, нужно как следует думать головой. После чего медленно вместе с Марианной прогарцевал чуть в сторону, чтоб не поссориться с Трещаловым окончательно. Ибо он мне ещё был нужен на съёмках, да и парень он был в целом неплохой. Пусть немного бесшабашный, но без фиги в кармане.

— Расскажешь — что у вас с Нонной произошло? — спросила Вертинская где-то спустя полминуты.

— А что поговаривает народ? — усмехнулся я, прекрасно осознавая, что о нашей глупой ссоре уже давно судачат все кому не лень.

— Говорят, что Нонна застала тебя в кровати с другой женщиной, — сказав это Марианна немного смутилась.

— Не с женщиной, а с сумасшедшей женского пола, — проворчал я. — И давай об этом не будем. У нас с Нонной конец первой серии. И я просто уверен, что скоро всё вновь вернётся на круги своя.

— Феллини, пошли на кухню, дело есть, — зашептал Владимир Высоцкий, схватив меня за локоть. — Маришка, извини, но у меня важнейший вопрос. Вопрос жизни и смерти.

— Да, Феллини, сегодня у тебя и в самом деле какая-то бешенная популярность, — усмехнулась Вертинская, убрав руки с моих плеч.

Тема, из-за которой Высоцкий не дал мне ни потанцевать, ни поесть, в целом была ясна. Кочарян похвастался Владимиру Семёновичу новой недописанной песней про утреннюю гимнастику. К слову сказать, пока мы жили в Узбекистане, я эту вещицу спел около десятка раз. И даже парни из технической бригады, когда выпивали разбавленный спирт, после «Ой мороз-мороз не морозь меня» нет-нет да и переходили на «Вдох глубокий руки шире». Признаться честно, я как только вошёл в гостиную, то буквально кожей почувствовал, что Высоцкому просто не терпится услышать эту песню от меня, чтобы дописать её до самого последнего куплета.

В этот момент на кухне, где дымили сигаретами Левон Кочарян, Валерий Золотухин и некоторые другие гости, разгорелся нешуточный спор о том, кто важнее для Родины — физики или лирики? Владимир Высоцкий недовольно поморщился, присев на табурет с гитарой в руках. А спорщики даже и не думали униматься. Золотухин горячился и утверждал, что без театра и поэзии жизнь пуста. Его оппонент, непонятно как попавший в компанию физик Александр, спокойно парировал, что мировой прогресс стихами не двигается и одними песнями сыт не будешь.

— Ты, старик, не прав, — прорычал Высоцкий. — Песня — это выражение человеческой души.

— Может быть, — пожал плечами Александр. — Только я отлично помню военный голод. Я его застал. И тогда мне хотелось только хлеба и совсем не хотелось петь.

— И из этого ты делаешь вывод, что физика важнее лирики⁈ — вскрикнул Золотухин.

— Товарищи-товарищи, давайте успокоимся, ваш спор не имеет смысла, — вмешался я и улыбнулся, ибо эти споры на советских кухнях обо всём и не о чём, о том, кто важнее — физики или лирики, это очередная примета времени. Пролетят романтические 60-е, за ними алкогольно-депрессивные 70-е и в 80-е этот вопрос окончательно закроется. В 80-е приобретёт актуальность другая тема «Что погибло социализм — плохая теория или неграмотное исполнение?».