Кому много дано. Книга 3 (СИ) - Каляева Яна - Страница 47

Интермедия 3

Макар. Что природа делает с пустотой

— Во! Решилось! — и Степка, шмыгая носом, протягивает мне изжеванный листок с почеркушками.

— Да, теперь верно. Это оно не само «решилось», Степан, это ты решил.

— Ну-у, вы объяснили, наконец, нормально! Я все понял… кажется.

Усмехаюсь:

— Погоди, брат, еще до логарифмов с тобой доберемся… н-да.

Со Степкой у меня полная педагогическая идиллия, печалят только две вещи: кроме Степки, ни с кем идиллии нет, ну а с ним никто, кроме меня, не общается.

Идея «общего голосования за рейтинг» как-то сама собой оказалась задвинута в тень — после прошлого раза поклонников у нее не возникло, и мне стало ясно, что продавливать начинание не стоит. Пока что.

Тем более, был запущен параллельный проект, претендующий на внимание воспитанников — непонятный мне «Мост взаимопомощи». Или наоборот, понятный. Отмывание грантов и прочих проектных бюджетов — практика уважаемая: и в научной среде, где я обитал в прошлой жизни, и в работе с пенитенциарными заведениями, подозреваю, тоже. И если бывают темы исследований, нужные лишь затем, чтобы дали денег, отчего бы не быть таким же исправительно-воспитательным инициативам? Тьфу, противно. Но, кажется, без тройного дна.

— И что вы там делаете, Степан, на этих встречах взаимопомощи? — после наших занятий по математике гоблин как раз намылился туда.

— Ну как, — мнется Степка, — на первом занятии сели на стулья в круг и отвечали на всякие вопросы про себя. Кто хотел.

— Поня-я-ятно. А свечку на табуретку поставили? В середину?

— Нет, зачем? — удивляется гоблин. — Магия такая?

— Ага. Ладно, значит, формат «без свечки». И что, ты тоже рассказывал?

— Не, я не стал… В основном девчонки.

И вправду, какие рассказы. Степке сейчас сборище, откуда не гонят — уже хлеб.

— А в другой раз магией занимались, — удивляет меня пацан.

— В смысле — магией⁈

— Ну занятие по магии у нас было, вот как вы ведете. Этот… Амарант Силыч, или как его, тоже рассказывал, как полезно учить ритуальную магию, бла-бла… — гоблин захлопывает рот, — ой, извините, Макар Ильич! Я не это хотел сказать…

Вздыхаю:

— Проехали. А конспект есть?

Гоблин скребет затылок, а потом отчего-то чешет подмышку:

— Не, мы как-то так… Без конспектов… А! Во! Одну бумажку я у них подрезал.

Извлекает из брюк комок, разглаживает…

Листовка. «Самые простые приемы ритуальной магии для пустоцветов: фраза, жест, рисунок».

Ну… в целом, все верно. Напоминает, конечно, инструкции в ключе «Пять приемов, чтобы защититься от хулиганов в подворотне», которые никогда не содержат два главных пункта — тренироваться и не ходить в подворотню, — но формальных ошибок нет.

— Ладно, Степан, валяй. Домашку себе записал?

— Угу…

— И пуговицу на куртку пришей, понял?

Степан исчезает. Пришьет он, ага. Застегнул ровно — уже достижение.

Тэкс… С Нетребко мы занимались внепланово, через пятнадцать минут — общее занятие для Ведьм. А еще от меня хотят консультации на строительстве бассейна: не то в одном месте аномальные проявления, не то руки у кого-то кривые, загадка дыры! А еще на строительстве «виллы» нашли очередную винтажно-магическую хреновину, которая, разумеется, окажется зачарованной пудреницей или ложкой с держателем для усов (заговоренной кем-нибудь на хорошее пищеварение или на рост волос!) — но вдруг вещица проклятая, надо посмотреть! А смотреть, будет, конечно, Макар Ильич.

Короче, пожрать я снова не успеваю, чему свидетельством мысли о ложках.

В аудиторию, где мы занимались со Степкой, протискивается Пелагея.

— Макарушка! Вот ты где, нашла! — в руках судочки с едой: котлеты, судя по дивному запаху.

…Блин. Ненавижу уменьшительно-ласкательные от своего имени. Макарка — пренебрежительно, Макарушка… ну… тоже имеет свои минусы.

— Ну хоть после карцера поешь у меня нормально!

В карцер я угодил некоторым образом в связи с нашей с Пелагеей связью, хотя если конкретно — то из-за Лукича. Потому что кручинушка моя богатырская — как бы все же сказать зазнобе, что не люба она мне, да чтоб та услышала? — короче, мои мрачные размышления насчет этой идиотской ситуации сделались очевидны даже Лукичу с Маратычем. Хотя, наверно, кхазаду насплетничала Танюха, у которой, как на балу, опять произошла смена кавалера. Теперь Маратыч из-за занавески источает яд и недружелюбие, а кхазад под звездами из фольги лучится радостью и стал чересчур говорлив.

Наблюдая за моими метаниями, Лукич посоветовал сказать фразу «мое место не у Параши», за что получил от меня по морде. Гном ответил, неслабо так треснув меня протезом, аж звезды посыпались. Буквально.

В следующую секунду завыла сирена, нас троих — медитирующего Маратыча тоже, для профилактики! — тряхнуло электричеством, а когда до камеры доковылял надзиратель Демьян Фокич, то, хоть коллега Солтык и пытался наябедничать и указать зачинщиком драки кхазада, искин лазерным лучом из-под потолка высветил меня.

Дормидонтыч видимо, как раз от меня устал — потому что в карцер я загремел аж на пять дней.

А кхазад на два.

Мы с ним помирились — потому что промеж двух камер по-прежнему общая вентиляция и можно болтать. Лукич очень боялся, что, когда он выйдет из изолятора, Танюха устроит ему нахлобучку. А также — что покуда он тут, коварный Маратыч снова добьется внимания нашей фам фаталь. Надо сказать, оба его опасения были небезосновательны. Но высказывались они столь часто, что на второй день мы с Лукичом едва опять не поссорились. Но его выпустили.

А я вот пропустил несколько уроков — отдуваться пришлось Аглае, — и опять пересел с диеты из пирожков на казенную.

— Пелагея, — отставляю в сторонку судок с котлетками. — Послушай, ну так нельзя. Больше так продолжаться не может.

Вот за что терпеть не могу подобные разговоры — моментально чувствуешь себя идиотом. Потому что и говорить начинаешь как идиот, как персонаж третьесортной мелодрамы, один в один. А по другому не получается! Либо ты идиот, либо нет разговора. Но он нужен!

— Я ведь тебе уже несколько раз сказал: мы не вместе. Дело не в тебе, — ять, какие же ублюдочные формулировки! — Поэтому, когда ты мне тащишь еду — очень вкусную, кстати! — мне неловко. Я этим пользоваться не хочу. Поэтому спасибо, не бу…

Пелагея начинает рыдать.

Да что ты, блин блинский, будешь делать⁈ В аномалии под Поронайском легче было слизней арматуриной ковырять. А тут?

Обнять ее? — нельзя, так вообще у нас ничего не закончится.

Просто стоять утешать? — идиотское поведение, как есть идиотское!

Развернуться и уйти, не оглядываясь? — наверное, самое правильное, но не могу я так сделать, когда женщина рыдает.

— Ну что ты, ну Пелагея, — неловко бормочу я, — ну не конец же света…

Вариант номер два, идиотский, то есть.

— Ничего, — давится Пелагея сквозь слезы, — ничего, Макар… Поняла я все… Ты меня прости, что я реву… Просто три дня уж, как Лизавета пропала, теперь — ты котлеты не хочешь есть, я ведь просто хотела тебя после карцера покормить… На взводе я…

— Лизавета? — спрашиваю. — Пропала?

Так звали серую кошку, жившую при медблоке. Ласковая была кошка и дело делала: регулярно таскала мышей. Пелагею она считала хозяйкой.

— Ну, вернется, наверное! Три дня для кошки — не срок! Тем более, весна на дворе.

— Нет! — слезы льются из Пелагеи пуще. — Она раньше не пропадала… Даже котят рожать — наоборот, ко мне приходила. Чувствую, что-то плохое случилось…

Обнаруживаю, что фельдшерица ревет, уткнувшись мне в плечо. Стою столбом, чутка сжимая ее плечо — типа, дружеская поддержка. Хорошо, тут в аудитории камера сломана. А у браслетов собственные алгоритмы, непознаваемые, как воля древних божеств. Очень миролюбивых божеств — делайте что хотите, лишь бы без агрессии. По крайней мере, когда дело касается взрослых заключенных.

— Пелагея, послушай… Ну, может, к Тихону Увалову обратиться? Он же ищейка. Найдет твою Лизавету.