О кино и о времени - Ипполитов Аркадий Викторович - Страница 14

Отец, однако, «вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». Тело ведь ограничение, изначально заданное нам без нашего ведома и заключающее каждого из нас внутри себя с властностью совершенно диктаторской. Вольно нам воспринимать тело как храм, тюрьму, дворец или хижину, культивировать его или проклинать, бичевать или холить, но зарождение нашего тела, его развитие и его разрушение пугающе самостоятельны. Тело — дар матери, и оно — судьба, рок и фатум. Это то, что объединяет миллиарды живших, живущих и тех, кто еще будет жить, и в то же время то, что их разделяет. В бесконечной множественности и повторяемости тел залог нашего бессмертия, но каждое индивидуальное тело конечно и обречено. Тело бренно. Желание избавиться от диктата тела и обрести желанную свободу от установленных нам помимо нашей воли границ всегда обуревало человека. Но столь же постоянно желание бежать от тела сопровождалось тоской по телу вечному, нетленному, идеальному, означающему победу над временем и судьбой. Имеет ли отец какое-то либо, помимо весьма условного права собственности «я тебя породил, я тебя и убью», право на тело сына своего? Только право ожидания возвращения, право духовное, ибо «оставит человек отца своего»?

Жизнь человеческая, уподобленная странствиям блудного сына, то есть скитаниям души среди мирских соблазнов, — одна из основных тем мирового искусства. Притча о блудном сыне рассказывала (и рассказывает) историю любой земной жизни. Слово «блудный» в данном случае понимается не как развратный и распутный, а как «плутающий», то есть заблудившийся. Младший сын из притчи Евангелия от святого Луки такой же грешник, как любое дитя человеческое, как ты, как я, как он, а не просто некий распутный мот древней Галилеи.

«Возвращение блудного сына» Рембрандта зримо воплощает величие притчи, донесенной до нас святым Лукой. Существуя вне времени и пространства, рембрандтовский «Блудный сын» повествует о неизбежности возвращения и о великой благости этой неизбежности. Все позднейшие вариации темы раскаяния и прощения, все сложные и сомнительные варианты выбора, перед которым стоит человек на протяжении жизни, становятся лишь комментарием к этой великой картине. Ведь отец необходим человечеству, как дереву корни. Без отца мы повисаем в вечности, превращаясь в нищих безродных сирот, бастардов природы. Каждый из нас произошел от кого-то конкретно, если даже и не от отца, то по крайней мере от донора, и отец должен быть. Но неужели обретение отца должно быть оплачено такой ценой? Неужели больше никак не может осуществиться связь прошлого и будущего, как только через раскаяния и мытарства? Разве иначе как в горе, бессилии и немощи не могут никак слиться отец и сын, так как прошлое, где сына нет, воплощенное в отце, противоречит будущему, где отца не будет? Они непримиримы?

Весь опыт европейской культуры доказывает нам, что это так. Сокуров же пошел наперекор всей европейской традиции. Поэтому фильм «Отец и сын» оказался столь шокирующим. Это чуть ли не единственное произведение о взаимной любви отца и сына, то есть о том, что считается немыслимым и невозможным в реальности, но о чем многие мечтали. О примирении прошлого и будущего в настоящем, об отсутствии зависти отца к тому, что случится без него, и свободы сына от презрения к пустоте, в которой нас еще не было, воплощенной в фигуре отца. Как ни странно, но признаться в любви отцу крайне трудно. Ведь в нашем сознании есть приказ «чти отца своего», а любовь противоречит почтению. Любовь отца и сына оказывается нарушением табу, так как любовь нарушает дистанцию. Пусть уж лучше отец сына убьет или изнасилует, или сын отца предаст и проклянет, это будет традиционнее и художественнее. Но где это видано, чтобы отец и сын безоблачно вместе существовали? Нет и не должно быть счастья между отцом и взрослым сыном. Это нарушение религии, морали, этики и нравственности. Это ниспровергает мир. На тело сына может претендовать только мать, отец обречен лишь на душу, духовности же противопоказана тактильность. Отец должен быть строг, а то его чтить не будут.

Из той же Библии мы знаем счастливое существование Лота и его дочерей, вообразивших, что они остались одни на земле и тут же придумавших выход из создавшегося положения, чтобы «восставить от отца нашего племя». Сын с отцом в подобном положении обречены на бесплодие и гибель, так зачем же им оставаться вместе? Но, может быть, есть еще что-то в мире, кроме безжалостной эволюции, и, может быть, пора об этом задуматься? Своим душераздирающе искренним сном Сокуров предлагает это сделать.

Кто-то — это ты

VILHELM HAMMERSHØI STØVKORNENES DANS I SOLSTRÅLERNE 1900

ANDY WARHOL EMPIRE 1965

Это — настоящее. Небольшой прямоугольник пустоты, ограниченный стенами, проемом окна и пролетами лестницы. Окно лишь обозначено очертаниями проема, являющегося источником света и темноты, пейзаж за окном не виден, так как все внимание сосредоточено на двери. Заурядной двери, по большей части остающейся закрытой. Кто-то выходит, на несколько мгновений задерживаясь, что-то проверяя в сумке и возясь с ключами. Проходит час, два, по лестнице поднимаются двое, промелькнув и исчезнув. Дверь снова открывается, выходит женщина, куда-то торопится. Опять проходят люди. Спускается кошка, сидит на подоконнике. Неожиданно вскакивает и убегает. Проходит несколько часов, опять появляется этот, уже виденный кто-то, теперь входит, опять задержавшись у двери на несколько мгновений. Ничто не меняется, унылая окраска стен, у батареи под подоконником лежит окурок. Меняется только свет, днем по большей части сумрачно-северный и серый, время от времени вспыхивающий легким золотом солнечных бликов, банально-желтый искусственный свет вечером и ночью. Звук сведен к минимуму, как сквозь вату слышен уличный шум да чьи-то шаги. Так же минимально движение, ограничивающееся лишь немногочисленными входящими и выходящими из двери на площадке да поднимающимися и спускающимися, видимо — посторонними.

Так проходят не несколько минут и даже не несколько часов, но годы, десятилетия. Если мы будем продолжать внимательно наблюдать за этой пустотой, то сможем отметить изменения, ее заполняющие: тающий снег на одежде и иногда возникающий шум дождя, вместе с закрытыми зонтиками в руках проходящих, означают смену времен года, так же как и игра солнечных бликов. Можно отметить изменения одежды, повествующие об изменениях социальных, а затем некоторую, все нарастающую медленность в движении того, кому, судя по частоте его появлений, и принадлежит квартира за дверью, и который, в конце концов, и оказывается главным кто-то, появление новых персонажей, исчезновение других, ранее появлявшихся более часто. Спина хозяина двери становится все более сутулой, в очертании плеч чувствуется усталость. Однажды дверь открывается непривычно широко, возникает суета, главный и уже знакомый кто-то лежит на носилках, его выносят незнакомые, в первый раз за все время появившиеся на лестничной площадке люди, наверное санитары. Больше кто-то уже здесь не появится. Впрочем, возможно, что непривычно широко и долго открытые двери означают переезд, вместо санитаров появляются грузчики, и теперь можно наконец увидеть вещи, что организовывали жизнь внутри, в закрытом и неизвестном. Мы уже могли видеть часть этих вещей по отдельности, вносимых в дверь, и за те долгие годы, что провели у экрана, даже успели в воображении сложить некую картину того, что должно было бы быть за дверями, по большей части закрытыми, хотя верность наших догадок так и останется относительной, ведь заглянуть внутрь так и не удалось. Кто-то нас покинул, исчез из поля зрения, появляется другой кто-то, теперь он открывает дверь, а потом его сменяет еще кто-то, и еще. Это — будущее.