О кино и о времени - Ипполитов Аркадий Викторович - Страница 23

Вот и XX век, век модернизма, помешанный на скорости, в результате получил дорожный затор. Безвыходное положение, паралич души и тела; автомобильная пробка — наваждение Феллини. С нее начинается «8½». Автострада Солнца привела героя в Вечный город, и движение заглохло. Вечность неподвижна, она отрицает скорость. Стоп: finis. В «Риме» автомобильная пробка, вызванная столкновением антибуржуазной демонстрации с полицией, буксует около Колизея. Является ли эта сцена выражением левых симпатий Феллини, показывающего, что буржуазное развитие неминуемо заводит в тупик? Возможно. Но, самый большой амфитеатр в мире и одно из величайших сооружений в истории архитектуры, Колизей стал воплощением вечности. Байрон в четвертой песни «Паломничества Чайльд-Гарольда» перефразирует древнее пророчество, приписываемое одному пилигриму:

Пророчество утверждает, что Рим должен стоять, — вот он и застыл, парализуя XX век вечностью.

На гравюре Пиранези Колизей изображен практически с той же точки, с какой он снят у Феллини: со стороны, показывающей арку Константина на фоне амфитеатра. В XVIII веке Колизей находился на самой окраине. О развалинах ходило множество темных легенд: там гнездились разбойники, промышляли проститутки и в изобилии водилась нечистая сила. Ко времени Пиранези были сделаны только первые попытки привести Колизей в порядок и включить его в структуру города, но вплоть до середины прошлого столетия он будет оставаться приютом отверженных: после войны в нем жили бездомные. Колизей Феллини уже вычищен и превращен в музей, о чем свидетельствуют всполохи электрического света, освещающие его окна. В то же время нервно вспыхивающий красный цвет напоминает о его грозной славе, обагренной кровью гладиаторов и христиан, согласно преданию, пожираемых на его арене дикими зверями. Теперь считается, что про зверей и христиан нафантазировали историки церкви.

Апокалипсическая автомобильная пробка у Колизея сменяется идиллией парка Боргезе. Туристический автобус, этакий небесный транспортер, привез в райские кущи очередную партию блаженных, сплошь американцев. Итальянский дьявол, перепрыгнув через ограду, соблазняет одну из блаженных, старую и прекрасную, получает от нее фотоаппарат. И душу. Эта сцена забавным образом перекликается с великой сценой у фонтана в «Сладкой жизни». В ней итальянский дьявол также пытается соблазнить американку, но неудачно, все заканчивается мордобоем. Впрочем, и без фотоаппарата не обходится — мордобой снимают папарацци. В фильме голливудская дива — шведка Анита Экберг, что тоже очень по-римски. Шведки в истории Рима играют особую роль со времен Бригитты Шведской, великой святой XIV века. В 1349 году ей явился Иисус, сказавший: «Ступай в Рим, где улицы покрыты золотом и кровью мучеников; там пробудешь ты до тех пор, пока узришь папу и императора, которым должна возвестить ты Мои слова». И Бригитта отправилась в Рим. Женщина талантливая во всем, она стала устраивать там яркие перформансы: в одежде знатной аристократки, коей она была как по рождению, так и по замужеству, Бригитта вставала на колени у римских церквей и просила милостыню — нет, не для себя, а для нищих. Красочно, ничуть не менее эффектно, чем «Балканское барокко» Марины Абрамович с ее чисткой коровьих костей, и уж точно — гораздо более осмысленно. Дело по сакрализации шведских женщин в Риме продолжила королева Кристина: эта дама отказалась от престола, перешла в католичество и поселилась в Вечном городе, пленяя его своей красотой и любовными похождениями. Правда, судя по портретам, она была отнюдь не Грета Гарбо и не Анита, но какое легенде до этого дело. Зато ее духовным отцом был сам папа Александр Седьмой, и она одна из тех трех женщин, что похоронены в базилике Сан-Пьетро, по-русски не совсем правильно называемой собором Святого Петра. Сан-Пьетро хотя и самая знаменитая католическая церковь мира, но главный собор Рима — это Сан-Джованни-ин-Латерано; эта базилика, хотя по известности Сан-Пьетро и уступает, по званию выше.

Шведки в Риме столь же экстравагантны, сколь и прекрасны: купание Аниты Экберг в фонтане Треви венчает римский миф о шведских женщинах. Сейчас трудно вообразить, что когда-то в чашу фонтана Треви можно было залезть и помыться под его струями. Теперь вокруг фонтана толпа круглые сутки, и круглые сутки около него дежурит полиция, следящая за тем, чтобы никто в него забрался в попытке повторить подвиг Аниты. Во времена Пиранези открытие фонтана было у всех на устах, за его строительством, сопровождавшимся разными скандалами, как финансовыми, так и творческими, следили, а постройкой гордились. Фонтаном восхищались как великолепным памятником современности, сравнимым с монументами времен императоров, а площадь перед ним, Пьяцца-ди-Треви, стала местом фешенебельного променада. Пиранези на своей гравюре, созданной года два-три спустя после второго открытия, помещает группу из двух разряженных дам, ведомых к фонтану изящным кавалером. Они, конечно, в фонтан не лезут, но именно благодаря Феллини и Аните фонтан на Пьяцца-ди-Треви, как и в Риме Пиранези, снова вошел в моду.

Lupa Capitolina (Капитолийская волчица) даже более знаменита, чем Dea Roma: бронзовую статую в зале Капитолийских музеев знают все. Она изображает зверюгу, коей столь многим обязана мировая история. Не сожрав двух найденных ею младенцев, а наоборот, выкормив их, волчица тем самым способствовала основанию величайшего из европейских городов. Сколько именно времени нянчила близнецов волчица, точно неизвестно; потом на детей наткнулся пастух Фаустул и отнес их своей жене, звавшейся Акка Ларентия. Она-то и стала приемной матерью Ромула и Рема. Впрочем, уже античные авторы утверждали, что никакой волчицы не было, Фаустул выловил корзину с мальчиками прямо из Тибра, а рассказ про волчицу возник потому, что жена его была блудлива, и ее иначе как lupa («волчица») не называли. В Риме так называют всех гулящих, отсюда и римские «лупанарии». В таком толковании легенды проявляется важнейшая для римского менталитета черта — почтение к блуднице. Акка Ларентия соединяет в себе матрону, Благую богиню (Bona Dea) и блудницу: она — Капитолийская волчица, символ Рима. Образцово-показательная кинематографическая волчица, конечно же, Анна Маньяни в «Мама Рома» Пазолини, но и Феллини не мог пройти мимо такой важной для Рима темы. Кабирия, Акка Ларентия Феллини, всем хороша, хотя и смахивает на римскую Сонечку Мармеладову. «Ночи Кабирии» — фильм о чуде. Начинается он с чуда спасения, когда бедную девочку вытаскивают из вод Тибра, как вытащил Фаустул божественных близнецов, а заканчивается чудом прозрения — улыбкой Кабирии. Чудо — specialità della casa, римское фирменное блюдо, а «Кабирия» — очень римский фильм. Время, не похожее на время ни одного другого города в мире, — одно из самых примечательных римских чудес, понятное каждому. Время вечности, ибо в вечности, как говаривал вслед за Иоанном Богословом Лукьян Тимофеевич Лебедев из «Идиота», «времени уже не будет». Машины с проститутками и мотоциклеты сутенеров у подножия древнеримских руин и есть олицетворение времени вечности.

В своей гравюре Пиранези показывает то же самое: величественная руина древнего нимфея одомашнена, внимание заострено на таких подробностях, как бельевая веревка на первом плане и лестница, приставленная к древней стене. Пиранези тонко обыгрывает соотношения высокого и низкого, величественного и смешного. Вывешенное на просушку белье соседствует с великолепием римских обломков, а усевшаяся на колонну простолюдинка, которая воздевает руку к небу и что-то вещает двум изящно одетым джентльменам, не обращающим на нее ни малейшего внимания, воспринимается как пародия на рассказы о древнеримских сивиллах. Жанр и героика перемешаны, прямо как у Феллини, у которого Кабирия пошла вслед за крестами иступленных босоногих верующих, распевающих гимны, и оказалась в кабине дальнобойщика. А затем, как несчастная плечевая, была выкинута невесть где и спасена очередным ангелом.