О кино и о времени - Ипполитов Аркадий Викторович - Страница 26

ПАВЕЛ ШИЛЛИНГОВСКИЙ ПЕТЕРБУРГ. РУИНЫ И ВОЗРОЖДЕНИЕ: ЛИТОВСКИЙ ЗАМОК 1923

АРКАДИЙ ИППОЛИТОВ 2010-Е

Де Сад и Пазолини: История одного романа. «Салó, или 120 дней содома» Пьера Паоло Пазолини

COLE THOMAS THE COURSE OF EMPIRE: THE ARCADIAN OR PASTORAL STATE 1834

PIER PAOLO PASOLINI SALÒ O LE 120 GIORNATE DI SODOMA 1975

«Тошней идиллии и холодней, чем ода» — фраза из эпиграммы Пушкина всплывает в памяти при чтении великой книги маркиза де Сада примерно ко дню этак четвертому из тех, что в ней описаны. Книга называется Les 120 journées de Sodome, ou L’école du libertinage, что на русский почему-то переводится как «120 дней Содома, или Школа разврата», хотя либертинаж и разврат отнюдь не синонимы, и, как гласят словари, французское слово libertin означает приверженца свободы мысли в первую очередь. Свободомыслие предполагает отход от принятых норм, в том числе моральных или сексуальных, что может привести к распутству, но необязательно. Либертин Шодерло де Лакло, автор гениальных «Опасных связей» и сверстник де Сада (он был на год младше маркиза), вел добропорядочную семейную жизнь и ни в каких отклонениях от добродетели не был замечен.

Везде и все именуют творение де Сада романом, хотя к этому жанру литературы «120 дней Содома» трудно отнести. Маркиз, писатель, плодовитый до профессиональности, прекрасно понимал специфику жанра, дав миру два образцовых его примера: «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» и «История Жюльетты, или Успехи порока». Роман, будучи развернутым повествованием о жизни или отдельном ее периоде одного или нескольких героев, открыт миру, предполагая развитие сюжета на протяжении довольно продолжительного отрезка времени и связанную с этим смену мест действия. Мир «120 дней Содома» полностью замкнут. Действие происходит в замке Силлинг, построенном на одинокой отвесной скале. Единственный мост, соединяющий замок с реальностью, разрушен, все входы и выходы замурованы, так что пространство сжато до невозможности. Время, как гласит название, должно было занимать четыре месяца, с ноября по февраль, самые мрачные из всех европейских месяцев, но в реальности де Сад, не успевший закончить роман, дошел лишь до конца осени. Персонажей много, общим числом 46, но они не появляются по ходу повествования, а заявлены в самом начале списком, как действующие лица в пьесе. Часть из них охарактеризована с различной степенью подробности, а часть просто обозначена и даже не имеет имен, подобно статистам. Огромную роль играет магия чисел: все кратно четырем. Персонажи делятся на мучителей и жертв, которых ровно по двадцать, в свою очередь разделенных на четверки и восьмерки.

Мучители:

— Четыре главных господина, все устроившие: герцог, судья, епископ, банкир. Рассказана история жизни каждого из них, и им даны наиболее пространные характеристики, как физические, так и психологические. Возраст — от сорока до шестидесяти.

— Четыре дамы-рассказчицы, опытные проститутки, нанятые господами. Описаны подробно, возраст — от 48 до 56.

— Четыре отвратительные старухи-прислужницы, столь же уродливые, сколь преступные. Они убирают и надзирают за жертвами, возраст — от 58 до 69.

— Восемь молодых парней с большими членами и криминальным прошлым, купленные за деньги. Они одновременно стражники жертв, их насильники и любовники господ. Четверо из них поименованы и описаны, четверо — безымянные статисты. Возраст — от 25 до 30.

Жертвы:

— Четыре жены господ, являющиеся к тому же и их дочерями. Внешность и характер каждой детально прописаны; они наиболее унижаемы и мучимы, служат на потеху всем, кто их захочет, в том числе и собственным отцам. Возраст — от 18 до 24, и все они женщины.

— Восемь девочек и восемь мальчиков, похищенные из благородных семейств насильно и преступно по выбору каждого из господ. Они все поименованы, все прекрасны и невинны, все девственные тинейджеры от двенадцати до пятнадцати лет.

Также в замке находятся шестеро безмолвных и безымянных статистов неопределенного возраста — повара и кухонная прислуга, в действии не участвующие.

Событий нет, есть только сцены. Длиннó для пьесы, скудно для романа. Повествование, разбитое на дни, сведено к перечислению действий, перемежающемуся разговорами, и являет собой нечто среднее между дневником и пьесой. Пространство замкнуто, но все действия исключительно физиологичны и направлены вовне. Герои едят, пьют, говорят, кончают, спят, просыпаются, видят, испражняются, кончают, раздают и получают удары, трахают, отдаются и так далее. Задействованы все пять чувств, но никакой внутренней жизни нет. «Подумал» или «пришла мысль» — такие слова в «120 днях Содома» отсутствуют. Нет внутренней жизни, поэтому никто и не переживает, а лишь испытывает: наслаждение или боль. И ничего другого. Язык — «слова, слова, слова» — описательный язык литературного стандарта XVIII века, он несколько суховат, иногда — излишне помпезен, но порой де Сад выдает фразы на зависть любому дадаисту:

Свое произведение де Сад не закончил. В том виде, в каком текст сейчас существует, он представляет собой длинную, занимающую чуть ли не треть всего повествования, экспозицию и всего 28 дней из 120. За это время единственная рассказчица даже не успевает закончить свою повесть. Жертвы-тинейджеры хотя и осквернены всевозможными способами, тем не менее сохраняют девственность как спереди, так и сзади, ибо господа договорились оставить проникновение на самый конец, и мучители никого не успевают убить. «120 дней Содома» — это еще и рассказ пожилой проститутки, начинающийся с самого ее рождения, скрупулезная повесть о жизни в ее развитии, как внешнем, так и внутреннем, и Дюкло, так зовут рассказчицу, много думает и переживает. Роман, помещенный в «роман», имеющий в себе признаки пьесы и дневника, усложняет жанровую структуру, так что уже одно это делает творение де Сада интереснейшим литературным феноменом, достойным внимания если и не читателя, то литературоведа.

Дюкло, прямо как Шахерезада, выдает новеллу за новеллой. Каждая описывает ее приключения и приключения ее товарок и коллег с клиентами, имеющими самые необычные вкусы. Начинает она со своего рождения, в пять лет впервые ублажает мужчину; девочка становится женщиной и постепенно растет, растет и ее опыт. Все новые и новые клиенты изощряются в неправдоподобной заковыристости пристрастий, но новеллы Дюкло сказкам Шахерезады в подметки не годятся, повествование монотонно, одно и то же, то же и одно, хотя и с разных сторон. Господа, однако, возбуждаются, демонстрируя удивительную свежесть восприятия, сохранившуюся, несмотря на возраст, и постоянно прерывают Дюкло своими вопросами и замечаниями. Наговорившись, они тут же переводят сладостные аудиальные впечатления в тактильные. Автор же, маркиз де Сад, с помощью слова тактильные ощущения визуализирует. Очевидно стремление к наращиванию напряжения, но, поскольку оно направлено вовне, а не внутрь, напряжение распыляется. Чувств нет, одни лишь ощущения, и рецептивная многослойность де Сада засушена до состояния реестра, что превращает текст в «слова, слова, слова». Впрочем, вся литература — «слова, слова, слова», слова в первую очередь, но не словами едиными… Маркиз свой интеллектуализм, а его наличие у де Сада несомненно, утопил в описаниях физиологии, что, как и было сказано, ко дню этак четвертому надоедает читателю до чертиков, так что кое-кто дальше и не двигается. Ко дню десятому, когда Дюкло начинает повествовать о копрофилии и копрофагии, а господа, вдохновленные ее красочным рассказом, тут же немедленно воплощают услышанное в жизнь, читатель редеет еще сильнее. Говна с каждой страницей становится все больше. Копрофагия — сильный прием, недаром его использовал Владимир Сорокин в отличном романе «Норма» как метафору власти идеологии, но у де Сада перебор с количеством. Слишком много говна, излишняя предметность убивает метафору, становится скучно. Лишь самые стойкие достигают фразы, которой сейчас заканчиваются «120 дней Содома»: «В два часа, на рассвете, они отправились спать, и следующие дни принесли с собой события и рассказы, которые читатель отыщет в книге, если возьмет на себя труд прочесть то, о чем говорится».