Саломея - Ермолович Елена Леонидовна - Страница 24

— Полстакана, — сорвал крышку с бутылки Ван Геделе и сам отмерил порцию. — Больше не следует, сердце встанет.

— А нашатырику нету у тебя? — спросил папа нуар. — А то дохлятинка наша никак не встаёт.

И качнул ногой, закинутой на ногу, и кивнул на Аксёля, трясущего и трясущего беднягу арестанта.

— У меня есть всё, — сказал доктор и прибавил, не утерпев, — всё, что нужно одинокому сердцу.

Фон Мекк рассмеялся и даже зааплодировал, а папа нуар вдруг посмотрел на доктора со жгучим интересом и не сводил колючих глаз, пока тот искал нашатырь и передавал пузырёк Аксёлю.

Арестант от вонючего нашатыря передёрнулся и ожил, затрепетав ресницами.

— Ты поднимаешь мёртвых, — сказал ласково фон Мекк. Голос его из-за бауты гудел, словно огонь в каминной трубе. — Можешь соперничать в этом деле с самой Модестой Балк.

Доктор посмотрел на него недоумённо. У фон Мекка в прорезях маски видны были чёрные блестящие глаза, круглые и глупые, как у птицы.

— Есть такая ведьма, тоже поднимает мёртвых из гроба, понимаешь? — пояснил он для Ван Геделе ещё раз.

Ван Геделе машинально кивнул, угадывая про себя, откуда этот инкогнито мог бы знать Модесту.

— Ступай в коридор, далее мы справимся сами, — выпроводил доктора папа нуар, — но не уходи далеко. Если что, кликнем.

У двери двое караульных спорили:

— Как думаешь, кто он сегодня — Густель или Гензель?

Обсуждали, который из братьев сегодня к ним прибыл, и никак не могли сойтись во мнениях.

— Сегодня он Гензель, — сказал доктор, выходя.

Он-то сразу догадался, какой перед ним фон Мекк.

— Как ты понял? Они же одинаковые.

— По запаху. Гензель пахнет мускусом, а Густель — конским хвостом.

Караульные переглянулись, призадумались.

Ван Геделе разглядел в отдалении, возле второй камеры, два знакомых силуэта, красавца Мирошечку с его приятелем. Подошёл, спросил:

— Как ваш сиделец?

Из-за двери камеры два слышались стоны и ритмичное биение — не иначе как об стенку головой.

— Страдаэ… — усмехнулся Мирошечка.

— А кто это? Или тайна? — спросил доктор.

— Тайна, — ответил Мирошечка и тут же продолжил, — амур высочайший, следующий после Шубина. Помнишь, был такой Шубин? У неё… — и жестами показал замечательные округлости женской фигуры.

Доктор помнил — историю морганатического мужа прекрасной Лисавет, ныне отбывающего за свою дерзость в крепости в Охотске.

— Тогда понятно, в чём тайна, — кивнул он, — но у меня к тебе, Мироша, другое дело. Знаешь ведь канцеляриста Прокопова?

— Заику? Как не знать.

— Я посулил сему Тарталье, что вылечу его от заикания. Но без помощи мне никак не справиться с авантюрой. Выручишь меня?

Любопытный Мирошечка тут же шагнул к Ван Геделе, даже приоткрыв рот — он обожал авантюры — и часто закивал. Товарищ его тоже приблизился и вытянул шею:

— И я желаю пособить, Вася Прокопов мне приятель.

«А заика-то популярен…» — подумал завистливо доктор, подманил любопытствующих гвардейцев ещё ближе и в уши им зашептал свой план.

Доктор сперва, конечно, дождался, чтобы папа нуар отпустил его. И только когда Прокопов вышел к нему в коридор и сказал, пряча за ухо непослушную прядь:

— М-можешь идти, всё у них к-кончено.

Только тогда доктор кивнул Мирошечке и побежал — по лестнице вверх. Всё-таки праздность, пусть даже и вынужденная, причина множества добрых дел.

Задуманный Ван Геделе план исцеления заики был предельно прост. Ещё со времён лейденского обучения Яков запомнил, что истерическое заикание лечится при помощи внезапного испуга. А в крепости для внезапного испуга присутствовало множество причин. Но особую надежду доктор возлагал на квадратный колодец посреди тёмного тюремного коридора. Вот только внезапность падения в колодец, как было её обеспечить, если пациент работал в крепости и знал здешнюю планировку? Тут докторские сомнения с удовольствием развеял Мирошечкин приятель, бывший заодно и приятелем канцеляриста Прокопова. Оказалось, потенциальный их пациент, Василий Прокопов, был в крепости почти такой же новичок, как и сам Яков Ван Геделе, всего лишь месяц назад папа нуар Ушаков выписал сего юношу из московских канцелярий. Выписал — за талант в составлении протоколов, наверное, специально под проекты господ фон Мекк…

В колодец вела деревянная лесенка, на самом дне вмёрзшая в застывшую чёрную воду. Доктор спустился по лесенке на лёд и приготовился ждать. Гвардеец, тот самый Мирошечкин и прокоповский дружочек (и почему Яков не спросил его имя?), пообещал, что сумеет подвести пациента к краю колодца и незаметно спихнуть. А уж доктор изнизу подхватит. Казалось бы, завирательно, но не так уж сложно в исполнении, Ван Геделе прекрасно помнил, как едва сам не разлетелся с разбегу в квадратную неприметную дыру. Хрущов тогда едва его отдёрнул. Этот тюремный коридор был извилист, скользок и тёмен — как раз создавая наилучшие условия для падения. И удивительно, что служащие крепости не валились в колодец пачками.

Яков изрядно замёрз, ожидаючи явления пациента. Он попрыгал по льду, охлопал себя, как ямщик, и от холода даже принялся икать. Обругал себя — и за излишнее милосердие, и за склонность к дурацким инициативам. Подумал, что папа нуар, наверное, нарочно не закладывает дыру в полу, надеется, что однажды в дыру упадёт-таки нарушитель дисциплины. Ведь сей утончённый петиметр — недобрый шутник.

По коридору застучали шаги, и Яков вгляделся, прищурясь, вверх, и весь напружинился, приготовясь ловить. Шаги, голоса приближались, доктор ждал, ждал, но всё-таки пациент упал ему в руки почему-то совершенно внезапно, тяжёлый, и коваными сапогами — в лицо. От сапог Яков кое-как увернулся, оба повалились на лёд, и врач перепугался не менее, чем исцеляемый.

— Жив? — спросил он, пытаясь разглядеть в темноте, тот ли к нему упал.

И засомневался ещё более, услышав задушенное, но без малейшего заикания:

— Жив…

— Целы оба? — в колодец свесился с края неразличимый против света гвардеец, и Яков узнал его по голосу — тот самый всеобщий приятель.

— Того ты мне сбросил? Этот не заикается, — с сомнением спросил доктор.

— Да того, того. Значит, исцелился. Вы помолчите пока, сюда идут, видать за мною, я же с поста дёру дал. Будет взъёбка… Побёг я, а вы тихо сидите.

Голова от края колодца пропала, слышно стало, как гвардеец подхватил с полу ружьё и, бряцая им, побежал. Цокот его подковок перемешался в конце коридора с немецкой руганью. Попался, бедняга.

— Скажи своё имя, — спросил пациента Яков.

Не утерпел-таки, очень ему хотелось проверить.

— Прокопов, Василий, — безо всякого препинания произнесла тёмная фигура в его руках и прибавила тут же шёпотом: — Тс-с-с…

Уже новые шаги приближались и голоса. Один говорил по-русски, второй по-немецки. Яков давно заметил, что русские с немцами часто здесь так объясняются, каждый на своём, ничуть не испытывая неудобства.

Яков с исцелённым Прокоповым поднялись со льда и встали у каменных, тоже льдом облитых, стен колодца, чтобы их нельзя было сверху увидеть. Впрочем, те двое, кажется, и не собирались заглядывать вниз, им интересно было совсем другое. Уединение, конфиданс.

— Надеюсь, солдат не побежит мимо нас ещё раз, — сказал тот из двоих, что немец.

— Солдата ждёт гауптвахта, — с мрачной радостью отвечал ему русский. — Они бегают этим коридором, наверх, чтобы пить водку. Но при мне не станут, конечно. Солдат сей столь привержен пьянству, что уже и меня не постыдился, и его примерно накажут. Погодите, я зажгу свечу, здесь где-то дыра в полу, как бы нам не упасть…

— Для чего ты завёл в своей тюрьме дыру в полу? — спросил иронически немец, пока русский, судя по звукам, возился с огнивом. Вот чирканье стихло, и квадрат над головами Ван Геделе и Прокопова озарился скромным мерцающим сиянием — зажглась свеча.

— Не я завёл, а прежний тюремщик, граф Толстой, — с чуть обиженной интонацией объяснил русский.

— Тогда понятно, тот был загадка. Чёрный иероглиф… Так что ты приготовил для меня, к чему такая таинственность?