Саломея - Ермолович Елена Леонидовна - Страница 57

Увы, придворный портретист Каравак совсем не владел художничьей магией превращать на портретах мордатых и угрюмых моделей в этаких симпатяг, пикантных и с изюминкой. Красивые модели у него выходили как яйца с глазами, а некрасивые — как есть. И царица на виденных Осой портретах была квадратна и носата. Оса сразу её узнала по тем портретам — длинный нос, брюзгливая скобка рта, подбородки друг на друге. Ну, и шапочка на ней была, с золотыми зубчиками, намёк на корону. В санках с царицей сидели глазастая дама и юноша, оба похожие лицом на принца Карла Эрнеста, словно скроенные с ним по одному лекалу. Оса даже вспомнила невольно козлят в кунсткамере пана Потоцкого, заспиртованных по мере взросления, сперва новорожденный козлёнок, потом трёхмесячный и, наконец, подрощенный козёл, так же и принцесса и принцы Бирон, словно иллюстрировали собою некую эволюцию.

А на запятках царских саней стоял такой господин — вот кого стоило бы рисовать и рисовать в альбоме. Смуглый, светло-черноглазый (так бывает, когда радужка словно дымным огнём подсвечена изнутри), в белой шубе из северного волка и в белой шляпе. Господин был демонски хорош. Очень похожий люцифер красовался когда-то в варшавском костёле, и ксёндз во злобе и в ревности велел вынести его из церкви на задний двор, уж больно красив. Оса в своё окно глядела на того выставленного в изгнание на двор люцифера, чёрного, искусительного, занесённого снегом — пышный снег на крылах его был совсем как эта белая шуба.

— Папи, — с удовольствием кивнул на красавца принц и прибавил: — Оска, рот закрой. Ворона влетит.

Принца явно позабавила Осина очарованность.

— Ваше высочество, попрошу в карету, — напомнил дядька.

— А тебе, Оска, в первые санки, к карлам, — махнул ручкой принц. — Вон они, в ногах у трубачей. Друва, усади её! — повелел он дядьке. Но Оса пригляделась к первым санкам и не пожелала туда идти. Царицыны карлы, старые, хищные, со злыми ореховыми личиками, толкались, щекотались и щипали друг друга, и Оса живо представила, что к концу поездки они её насмерть защипают.

— Не хочу я к карлам! Я обратно пойду…

— А может, к нам пойдёшь, малявочка? — кажется, Оса правильно перевела в своей голове это немецкое kleines Mädchen.

Пока она смотрела во все глаза на красавца-папи, к ним сбежали по ступеням две дамы, нарядные, в мехах, одна дама золотая, а другая так же, сплошь, серебряная. Эта серебряная и спросила вдруг у Осы, приобняв из-за спины душистыми лисьими рукавами.

— Сядешь с нами, крошечка? А его высочество мы отпустим, к папеньке и мами.

И как поняла она сразу, что Оса девочка, не мальчик? Она говорила, смеясь, тёплая, щекочущая, пахнущая пачулями, и серебро летело с её волос на простенький Осин тулупчик. А вторая дама, золотая, вот забавно, глядела, прищурясь, на красавца-папи на запятках царской кареты, глядела с глупым лицом, совсем как Оса только что.

— О, ступай с Нати, Оска! — обрадовался принц. — С нею ещё лучше!

И сбежал, ведь маменька принцесса уже делала ему из санок призывные знаки. Оса увидела, как он забирается в сани и усаживается одновременно на колени, на ручки — и к матери, и к царице, как котёнок, растекаясь одновременно по их коленям.

— И я тебя возьму на ручки, в шубу, — пообещала серебряная Нати. — Пойдём же, малышка.

Оса подала ей руку и позволила себя вести.

Они вошли в разношёрстную толпу, как купальщики в воду, и дальше было как в сказке, как во сне, и не понять, в хорошем или в злом.

Их санки оказались четвёртые в поезде, меховые, горячие от печек, в золочёных изгибах резных украшений. Нати взяла Осу на руки, завернула в полы серебряной лисьей шубы. Как ледяная дева — сворованного на катке мальчишку, была такая сказка. Напротив сидели два кавалера, тоже с претензией на люциферов стиль, черноволосые, набеленные, но для демонской красоты чересчур пухлявые. От кавалеров веяло табаком и водкой, они переглядывались, пересмеивались и шептались по-русски, так быстро, что Оса не понимала, только слышала глухо щёлкающие попугайские согласные.

Оркестр заиграл бравурнее, возницы одновременно разбойничье свистнули, и поезд тронулся, постепенно набирая скорость. Оса пригрелась за пазухой у Нати, в мягком душистом домике, сперва она знала, где они едут, а потом и думать забыла. Поезд летел, как выпущенная стрела, по гладким наезженным колеям, со свистом, под музыку, в облаке дыма и снега. Дрожали в воздухе снежинки и пудра, смеялись катальщики, перекрикивались скороходы. Оса запрокинула голову — в небе мелькали стеклянные зимние ветви, прозрачно играющие, в шапочках снега, и парили вороны, серебряные на синем. На внезапном крутом повороте Нати прижала Осу к себе покрепче, обняв, и Оса увидела перед самым носом её руку в перчатке, и на мизинце поверх перчатки надет был перстень с розовым камнем. У маменьки прежде тоже такой был перстень, на свету менявший окраску, и Натин перстень переливался на солнце из алой крови в сирень.

Поезд летел мимо реки, видно стало, как на льду играет ледяной же дворец, собирая в себя всё неяркое зимнее солнце. Слон лежал повален, а ледяной дом и врата ещё стояли, словно смеясь.

— Ещё не развалился, холера ясна! — переглянулись, хохоча, недолюциферовы кавалеры.

Оса невольно поправила их произношение:

— Холера ясна, панове!

Те уж совсем развеселились, потянулись из санок, как птенцы из гнезда, и стали звать на два голоса:

— Тёма, Тёма!..

А золотая девушка всё глядела, вперёд и вдаль, на мелькающую вдали белую шубу. В снежном тумане — из-под копыт, из-под полозьев, было и не видать его, а она глядела.

Подскакал на буланом коне Тёма, тот самый Волынский-князь, которому расписывали они с Аделиной плафоны. Густобровый, с инеем на бровях, тоже весёлый и пьяный.

— А не треснула дура твоя! — поздравили его из саней кавалеры.

— Вы первые треснете, греховодники, — предрёк с коня Тёма, отхлёбывая из маленькой фляги.

Оса невольно хихикнула. Тёма рассмотрел её в Натиной шубе, улыбнулся, сдул с перчатки воздушный поцелуй.

— Мон пети! — принял с пьяных глаз за карлицу, не иначе.

— Тёма, что за пороховница у тебя, дай глянуть, — кавалеры опять потянулись из саней, звеня браслетами. — Хитрая какая, и в форме перчика. Турецкая, верно?

— В руки не дам, так глядите… — Всадник повернулся к саням боком, приосанился, и пороховница, треугольная, как зубок чеснока, подпрыгнула на его бедре. — Вам в руки дай, потом недосчитаешься. Османская штучка, да. Нет денег у бедного человека на пистолеты от Лоренцони, перезаряжаю, порох с собой ношу, как деды наши.

«Вот ведь нытик, — подумала Оса. — Он же всё время жалуется».

— Бедный человек Артемий Петрович! — пожалела его и Нати. — Дай нам фляжечку свою, девочка у меня замёрзла. Гляди, нос синий. Фляжечку-то дашь нам в руки? Или и её тебе жалко?

— Лови, Наталья!

Синяя и золотая фляжка упала, сверкнув, в протянутую Натину руку. Та завозилась под мехом, откручивая крышку. Стянула перчатку, звякнула нечаянно потерянным перстнем. Перстенёк подобрала, фляжку открыла, протянула Осе.

— Грейся, малявочка!

Во фляге было сладкое вино, с пряностями, тёплое, бархатное на вкус, и Оса, призадумавшись, в три глотка выхлебала всё. В голове у неё сразу зашумело, и музыка, бравурная, бодрая, заиграла громче.

Вороны летели, застя бледное солнце, и мёрзлые ветви дрожали над головою, грустно звеня.

— Я всё нечаянно выпила, — отдала Оса Нати пустую флягу.

Нати фыркнула, отчего-то злясь, выдернула флягу из её руки и протянула Тёме с сердитым:

— Мы всё выпили, не обессудь, князь.

— Да на здоровье! — щедрый Тёма принял фляжку, и вдруг весело зашвырнул пустую посудинку в сугроб. — Прощайте, и ты прощай, мон пети!

И улетел вперёд, только конский зад и мелькнул в снеговых облаках.

Нати, кажется, разозлилась на Осу за выпитое вино. Оса отчего-то вдруг ощутила, как остры и жёстки ее колени. И пальцы у Осы на плечах — как когти. И всё катание как-то вмиг померкло, солнце зашло за тучи, и даже вороны в небесах потемнели. И принялись каркать, словно предвещая дурное. И дома вдоль дороги показались тёмны, и кусты черны и страшны, и засохшие травы так тоскливо торчали из-под снега, словно волосы на ведьмином подбородке.