Саломея - Ермолович Елена Леонидовна - Страница 75

Тёмная рука в хищном зареве перстней погладила золотые волосы, ласково качнула в ухе гофмаршала длинную алмазную сережку.

— Не бойся, мой Рене.

Как прежде, почти вчера, было — «не бойся, Лизхен». О, миа кор! Стоило ей приходить сюда — чтобы разбиться в брызги об этот риф! Лисавет захотела было войти к ним и помешать, и посмотреть потом на их лица. Но зачем? В общей игре этих двоих она была — только квинни, кукла, марионетка.

Герцог не поднял Рене с колен, но сам склонился к нему и поцеловал так, словно утолял давнюю жажду, как целуют только любимых.

Лисавет повернулась бесшумно и пошла назад. А Чечилия, умница, пела — то, что было у цесаревны на сердце:

Полицмейстер Ливен неспешно раскуривал трубочку на заснеженном балконе притона Хрюкиной. Фонарики мерцают, партия кончена с плюсами — чего же желать ещё?

Цандер Плаксин, в вечном своём линялом чёрном, унылый и без маски, взошёл на балкон, прислонился к перилам рядом с Ливеном, без единого слова взял трубку из его руки и несколько раз затянулся.

— Продулся? — угадал Ливен.

— Продулся в хлам, — подтвердил и Плаксин. — Патрон мой арестован. Час назад, в своих покоях. Ты знал?

— Я знал, — согласился Ливен. — Но вы-то с братом отчего не отыгрались? Два рыцаря из вашей фамилии в Швеции разогнали в своё время целую крестьянскую армию… — Он говорил медленно, размеренно, как педагог на уроке — «одна палочка и девять дырочек остановят целое войско». — Что вам стоило одолеть горстку гвардейцев Манштейна? Да ещё и в компании с герцогской охраной?

— Хозяин отпустил охрану!.. — Цандер сердито выколотил трубочку в снег, сапогом затоптал угольки. — Так и сказал: все — по домам. И куда нам было деваться?

— Я знал, — повторил Ливен совершенно спокойно.

Плаксин уставился на него в недоумении.

— Как так?

— Такова его манера играть, — флегматически пояснил Ливен, — на первом круге и на втором уходит в минус, но по итогу всегда остаётся в плюсах. Не бери в голову, Плацци.

— Отослал нас, как слуг, — убито проговорил Цандер, — как лакеев. Теперь-то все разбежались, боятся ареста. Сибирь для нас для всех — дело решённое, вопрос только времени. Когда-то придут за каждым? Брат сидит здесь, в задних комнатах, пьёт уже третью…

— Я бы ему не советовал, — покачал головой Ливен, — ведь вам обоим теперь нужно как-то отыгрываться, не за хозяина, так за самих себя.

— Но, бог ты мой, как?

Плаксин машинально убрал ливеновскую трубку за пазуху, потом спохватился, вернул.

Ливен улыбнулся. Он всегда улыбался очень тонко, почти незаметно, не тратил себя.

— Следи за движением воздуха, — предложил он лукаво. — И я мог бы спрятать вас с братом. Хочешь?

20. С моих слов записано верно

Яков Ван Геделе и Аксёль полуночничали, никак не могли разойтись.

Дочка и жена давно улеглись спать, а доктору не спалось, он постучался к соседу — выпить, перекинуться в карты. Аксёль, в последнее время бессонный и мятущийся, гостю обрадовался, но в карты играть не стал, вместо этого принялся гадать на тарот, щеголяя разнообразием раскладов. Приятель Сумасвод на днях обучил его, и Аксёль с любопытством проникал в грядущее. И раз за разом выпадала ему смерть.

— Как думаешь, кто ещё помрёт? — спрашивал Аксёль.

Три недели назад преставилась её величество императрица, и регентом при малолетнем наследнике сделался небезызвестный герцог Курляндский. Трон, который он призван был греть к совершеннолетию наследника, все три недели качался под ним и скрипел. Гвардеец Сумасвод рассказывал приятелям об арестах в полку и о нетерпеливой готовности гвардейцев к перевороту. Герцога военные ненавидели, во‐первых, за то, что он блядина немецкая, во‐вторых, за то, что он тюха. Ходили в народе упорнейшие слухи, что герцог собрался жениться на цесаревне Елисавет, что цесаревна согласна и шьёт уже подвенечное платье. Куда герцог собирался девать свою герцогиню, знатоки не уточняли.

— Смерть для тарот означает скорые перемены, — пояснил задумчиво Яков. — Ты по-прежнему ставишь на нумер один?

— Таково мое кредо, — отвечал Аксёль. — Я ведь однажды банк сорвал на нумере один.

За окном беззвучно, словно птица ночная, метнулась широкая тень, и вдруг конь всхрапнул у самой форточки. В дверь постучали, Аксёль открыл — на пороге стоял асессор Хрущов, по уши в снегу.

— Хорошо, что вы вместе живёте, — сказал он весело. — Одевайтесь, едем. Прокопов уже сидит у меня в карете.

— К шлюхам? — спросил догадливый Аксёль.

Так называлась «антр ну» командировка в Шлиссельбургскую крепость — «поехать к шлюхам». Ведь шлюхин же остров.

— К шлюхам, — подтвердил Хрущов. — Понимаешь, зачем ты нужен? И зачем нам Леталь?

Аксёль догадался, что есть уже информация, кто из звёзд арестован и что ему при аресте повредили.

— Я ведь не за печкой уродился, господин асессор, — проворчал он.

— Наряжайся, Яшечка, — сказал Аксёль доктору, вернувшись в комнаты, — и радуйся, кажется, опять ты в дамках. Кто-то арестован, и настолько важный, что мы все вместе отправляемся за ним к шлюхам.

— Ты и я? — удивился доктор. — Мы-то зачем? Герцог приравнен к царственным особам, считай он принц крови, он неподсуден, куда к нему третью степень?

— Я всё слышу, — из прихожей отозвался звонким голосом Хрущов. — Не упражняйтесь в угадывании. Наш интерсант фельдмаршал фон Мюних, а человек он грубый и суровый. Арестованный сегодня в полной мере познакомится с третьей степенью. Так что не забудь свой сундучок, Аксёль.

В карете дремал растрепанный Прокопов. Аксёль с сундучком уселся рядом, растолкал товарища.

— Что, спишь?

— Дремлю, — отозвался Прокопов, — хоть часок ещё, да мой. От тёплой жены оторвали…

— Ты счастлив? Помнишь, говорили мы про герцога Эрнеста. Вот он, весь твой.

В карету ввалились доктор Ван Геделе и Хрущов, кучер хлестнул лошадей, сани помчались. Прокопов надвинул шапку на глаза и захрапел. Яков и Аксёль переглядывались, Хрущов придвинулся к Аксёлю и проговорил тихо, но внушительно:

— Инструктирую тебя, пока мы едем. Следов оставляй поменее и проследи, чтобы он на дыбе не сдох. То, чем славен Тороватый, все эти вывихи и торчащие кости, здесь недопустимы. После казни герцогские родственники могут потребовать выдачу тела — и не курляндские родственники, а этот чокнутый французский дед. Понимаешь, сколько вони будет, если найдут следы пыток. Но и фельдмаршала не надо разочаровывать, сегодня он наш хозяин.

— И крутись, как хочешь, — вздохнул Аксёль. — И много их там таких, нежных французских родственников?

— Всего один, — утешил Хрущов, — остальных распихали по камерам до утра, никто их не трогает. Герцогский брат, три прихвостня и мальчишка-герцог, маленький дюк. Старший сын, конечно, не младший, — пояснил Хрущов, когда Аксёль округлил глаза. — До них и пальцем не велено докасаться. Так что выдохни маленько.

Карета встала у переправы. Прокопов пробудился и побежал искать лодку. Яков и Аксёль вышли под снег. Хрущов остался в карете.

— Я думаю сделать новую ставку — на то, кто как держится на допросе. Шкала мужества от одного до десяти, — предложил Аксёль. — Я бы поставил на то, что у герцога будет два из десяти, и при виде дыбы он повалится нам в ноги.

Яков раскрыл табакерку — половину табака тут же унесло ветром, в остатки насыпался снег.

— Я бы сказал — семь или восемь. Ты забыл про его восточно-прусское прошлое.

Вернулся Прокопов.