Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 35

Глава 15

18 сентября, 1810 год, Ярославль.

Экипаж госпожи Кольберг остановился у самой двери невзрачного двухэтажного деревянного дома, разделённого на небольшие комнаты. Тут жили не самые богатые люди Ярославля. И пусть были места и куда как хуже, но в этом доме располагались те горожане, кто уж точно не мог быть приглашен ни в один приличный дом. Переходная ступень к полному забвению и нищете.

Потому респектабельная карета, один из лучших выездов в Ярославле, казалась тут недоразумением и привлекала внимание немногочисленных прохожих. В этом месте города уже не спали, в отличии от респектабельных районов, где жизнь оживала лишь частично: слуги просыпались, а хозяева нежились в белоснежных постелях.

Не выходя из кареты, баронесса брезгливо, с пренебрежением посмотрела в окошко. Входить в это убогое жилище у неё не было никакой радости.

А вот предвкушение от того, сколько можно будет вытянуть из принца Ольденбургского денег и преференций, было не просто радостным. Хитрая и изворотливая, уже далеко не молодая женщина, забывшая, что такое эмоции, если они только не обращены к её сыну, боролась с наступающим чувством эйфории.

Ведь даже семьсот рублей, которые она выторговала у принца за то, что его внебрачный сын будет под приглядом баронессы Кольберг, — это уже весьма и весьма серьёзные деньги, ощутимые даже и для далеко не бедной вдовы.

Но Кольберг уже прекрасно понимала, что раз принц согласился на одну сумму, то она найдёт возможности, чтобы эту сумму увеличить, а потом ещё можно состроить немало планов, ситуаций, при которых доить, как дойную корову, генерал-губернатора.

А тому куда деваться? Он хоть и принц, но в России имеет высокое положение и доступ к императору только лишь потому, что женат на сестре царя Александра Павловича, причём любимой. Если скандал выйдет за пределы Тверской и Ярославской губерний, то проблем принцу Ольденбургскому будет даже не на семьсот рублей в месяц, а больше чем в десятикратном размере.

Кучер, одновременно охранник, а когда-то даже любовник, когда вдова ещё хотела почувствовать себя женщиной и выдумывала какие-то нелепые страсти, дюжий мещанин Афанасий Катов, открыл дверцу кареты и подал руку вдове.

Той, которую никогда не любил, но проникся уважением и от которой зависел и он, и вся его семья. Той, которой он клялся в любви ещё лет десять тому, а потом что-то разладилось, да и откровенно женщина перестала интересоваться плотскими утехами. Старость. А еще Кольберг растворялась в любви к сыну. А что до Афанасия…

Их роман, длившийся, считай, что, пятнадцать лет, прекратился. Но сотрудничество и даже что-то такое, что можно было бы очень отдалённо назвать дружбой, сохранилось.

— Афонька, ещё одного своего бери, и будь настороже. Если этот юродивый, Дьячков, будет здесь, то от него можно ожидать всего чего угодно. Так что пистоль держи заряженным? — инструктировала своего охранника госпожа Кольберг.

Афанасий кивнул. Он определённо не понимал, зачем нужно было так тщательно готовиться к этому выезду, зачем брать с собой ещё двух бойцов, кроме самого Афанасия, тем более уж вооружать их сразу парой пистолетов. Но перечить госпоже ни в коей мере не собирался.

Это когда он мял худощавое костлявое тело немки Кольберг, Афанасий мог ещё позволить себе перечить, даже, порой, и собственное мнение по ряду вопросов продвигал, даже по тому, как развиваться коммерции высказывался. А сейчас замолк. Хотя с удовольствием вернул бы те времена, наверное, только лишь с закрытыми глазами, потому как мять старческие кости этой женщины, да ещё и видеть её — это невыносимо, вдова — как зверская пытка, что на войне шпионов можно ею пытать, и те всё скажут.

Удовлетворившись ответом вдова, делая знак Афанасию, чтобы он продолжил долбить в эту хлипкую конструкцию, отдалённо похожую на дверь, переминалась с ноги на ногу. Самой же ей, конечно же, было не по статусу так бить по деревянному, полусгнившему полотну.

Дверь открыли на минуте четвёртой, не раньше, как начался отчаянный, безжалостный к старой двери, стук. Причём уже не только руками, но и ногами Афанасий бил в ни в чём не повинную деревянную старушку. И пусть таким же эпитетом можно было бы наделить и госпожу Кольберг, но речь идёт о двери.

Дверь открыл подросток, в руках он держал нож, так что Кольберг тут же отпрянула, запуталась в собственных ногах, так и плюхнулась в руки Афанасия. Тот её и схватил, да так, под мышки, чтобы ладонями упереться в то, что когда-то могло быть привлекательным. Афанасий непроизвольно, поддавшись каким-то низменным чувствам, даже правой рукой сжал грудь своей госпожи.

Она оттолкнулась от него, посмотрела на своего в далёком прошлом любовника и возмущённо запыхтела. Не знала, как отреагировать на это. Даже ей, закостенелой ретроградке и старухе, не сказать, что неприятен оказался неожиданный порыв тоже уже далеко не молодого, можно сказать, почти что и старичка, Афанасия.

— Мать свою позови, сестрицу, — сказала Кольберг, когда, опомнившись, Афанасий оттёр от баронессы парня и ловким движением забрал у него нож.

Сделав пару шагов внутрь помещения, осмотревшись, Кольберг ухмыльнулась. Не надо было никого звать. Все на месте, и комната лишь только одна, поэтому уже все домочадцы слышали и все смотрели на происходящее.

Матушка, всего этого семейства, Елизавета Буримова, уже поднялась и стояла в глубоком поклоне, не смея поднимать глаза на свою госпожу, так как знала, что Кольберг этого не выносит. В углу, на своей кровати, Анастасия, обняв сына, сидела полубоком, показывала всем своим видом, что готова защищать собственную кровинку, пусть даже и ценой своей жизни.

— Всем выйти! — потребовала вдова. — Мне нужна Лиза.

Шелохнулась и дёрнулась только лишь Елизавета Буримова, с которой и хотела прежде всего переговорить Кольберг. Ни Настя, ни Алексей и не думали подчиняться.

— Мне нужно серьёзно поговорить, и моё предложение столь щедрое, что ещё Богу молить будете за моё здоровье, — заявила властная вдова.

— Алексей, сходи на рынок и прикупи хлеба! — потребовала всё ещё находящаяся в поклоне хозяйка комнаты.

— Матушка, но как же…

— Кому велено? — жёстко, неожиданно для Кольберг, она ведь даже не думала, что её ключница умеет быть такой требовательной и жёсткой, сказала Елизавета Буримова.

Потом мать посмотрела на свою дочь. Но Анастасия всем видом показала, что, может быть, с Алексеем подобный номер и пройдёт, но вот она ни в коем разе не уйдёт и уж тем более не оставит своего сына, даже если будет об этом просить собственная мать, которая, как сейчас казалось, готова была и ноги целовать баронессе.

— Анастасия, золотце, ты можешь остаться. История ведь касается твоего сына, — и вновь в этой комнате наступило мгновение шока и удивления. — Так что, да, останься.

Такого тона от Кольберг не ожидал никто, хотя Настя обманываться не хотела. Понимала, что ситуация несколько непонятная, а оттого может быть опасной.

— А я не буду долго уговаривать или о чём-то просить, нет. И требовать не стану. Я пришла спасти вас и дать будущее мальчику, Андрею Григорьевичу, — Кольберг, которой уже услужливо подала стул Елизавета, сидя, властно указала тростью с острым набалдашником в сторону малыша.

— Госпожа Кольберг, не гневитесь, но нет вам веры, — сказала Анастасия Григорьевна.

— А я не Иисус Христос, чтобы в меня верили, — жёстко говорила властная вдова. — Я знаю тайну рождения Андрея. Теперь знает эту тайну и один высокопоставленный господин, известный вам всем, особенно близко вам, Анастасия Григорьевна. Очень близко.

Настя было дело даже попробовала встать, рвануть в драку и растерзать за седые, аккуратно уложенные волосы вдову. Но строгий взгляд, как и матери, как и немолодого, но здоровенного мужика, стоявшего рядом со стулом Кольберг…

Настя почувствовала себя такой незащищённой, обманутой, ведь собственная мать, считай, становится на сторону явно же врага. И ни от кого, как от матери тайна рождения Андрейки не могла уйти. Анастасия же хотела забыть о той связи. Считала, что только беды ждут, если властные особы начнут лезть в их семью.