Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 50

Гениальный ход, если вдуматься! За оскорбление члена императорской семьи, ну или того, кто рядом с ней, меня мгновенно сотрут в порошок, отправят в кандалах в Сибирь или повесят, и тогда, естественно, никакой дуэли с её драгоценным сыночком Кольберг быть уже не может. Или я откровенно сгущаю краски, и во мне говорит паранойя человека из другого времени?

— Вы молчите, — сказал недовольным голосом принц.

Причем разговор шел исключительно на французском языке. Неруси!

— Ваше Высочество, не думаю, что ссора с господином Карамзиным представляет собой нечто настолько серьезное, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом ответил я. — Ну разве могут истинные ученые мужи всерьез ссориться из-за простых разногласий в научном подходе?

Внешне всё это казалось вполне обыденным светским разговором, даже в какой-то степени изысканно-вежливым. Но вот только для любого по-настоящему умного человека между строк в моей фразе прозвучало очень много такого, что банальной вежливостью назвать было точно нельзя.

Буквально парой фраз я элегантно выставил Карамзина полным идиотом, истеричкой и человеком невоспитанным. Ибо действительно: чего это он взъелся и побежал жаловаться властям, учитывая то, что наши горячие споры касались исключительно разницы подходов к трактовке истории России? Настоящие ученые спорят аргументами, а не кляузами генерал-губернатору.

— Да, недаром говорят, что препираться и спорить с поэтами и философами нет решительно никакого смысла. Иначе у них всегда найдется изящное кружево слов, чтобы выставить вас в самом неприглядном свете, — усмехнувшись, сказал Ольденбургский и рассмеялся, видимо посчитав, что изрек гениальную остроту.

И после этих слов он вдруг перестал казаться мне зашоренным, надменным вельможей. В его глазах мелькнула искра понимания. Он оценил укол. Принц коротко кивнул, явно потеряв к этому интеллектуальному поединку интерес или же просто решив не развивать столь скользкую тему при дамах, и плавно переключил свое внимание на Анастасию, сделав ей пару изысканных, совершенно дежурных, но приятных комплиментов.

— Благодарю, ваше высочество, — выдавила из себя Настя.

Как же ей, наверное, тяжело. Я взял Анастасию Григорьевну за руку, демонстрируя свою поддержку. А принц говорил без надрыва, учтиво вежливо, но точно без интереса, механически.

Не узнал Настю? Странно, но так лучше.

И тут же он пошел дальше.

— Ваше высочество, — услышал я возмущенный возглас вдовы Кольберг. — Но как же так! Карамзин же Николай Иванович…

— Собралось много гостей. Я должен сделать круг и приветствовать каждого, — строго отвечал принц.

«Вот так тебе Кольберг!» — подумал я.

Мы отошли в сторону гигантских окон, выходящих на заполненную стругами и баржами Волгу. Я только успел взять с подноса проходящего мимо лакея два бокала с вином, как к нам приблизилась стайка молодых офицеров. Во главе же ее был… Вот же не отпускает меня эта фамилия.

— Господин Кольберг! — сухо произнес я, от неожиданности и раздражения даже позабыв о местном этикете, предписывающем при приветствии отвешивать хотя бы легкий поклон головой.

— А вот, господа, и наш местный ярославский Калиостро! — нарочито громко, так, чтобы непременно услышали все стоящие рядом, произнес молодой барон, подходя вплотную.

Его «свита» услужливо, почти синхронно хихикнула.

— Господин прорицатель и, как говорят в салонах, великий стратег, категорически не признающий военного гения Бонапарта! — продолжал куражиться Кольберг, упиваясь вниманием толпы.

Я совершенно спокойно, не делая резких движений, передал один бокал Анастасии, а из второго неторопливо сделал крошечный глоток. Вино было великолепным — обжигающе ледяным, колючим, оставляющим на языке приятную кислинку.

— Вы определенно что-то путаете, барон, — ровным, почти скучающим тоном ответил я, глядя ему прямо в переносицу. — Военной стратегией у нас в империи занимаются в не так давно учрежденном Генеральном штабе. Я же скромно занимаюсь механикой человеческих душ. Учу новое, подрастающее поколение искренне любить Царя и Отечество, да веру православную чтить.

— Оставьте вашу наигранную скромность! — Кольберг театрально, с вызовом взмахнул рукой, обтянутой белоснежной лайковой перчаткой. — Во всех домах только и разговоров о том, что вы всем подряд предрекаете скорую войну с французами. Какая нелепость, сударь! Император Наполеон — наш самый искренний союзник. Вся Европа ныне благополучно объединена под двумя великими орлами! А те временные, ничтожные трудности с английскими колониальными товарами — лишь малая цена за долгий и великий мир на всем континенте! Вы же своими мрачными, ни на чем не основанными бреднями лишь сеете панику среди благородного сословия.

Вокруг нас, привлеченный громкими голосами, начал стремительно образовываться плотный круг любопытствующих. Разговоры за соседними колонами стихали. Местное общество, утомленное скукой, обожало скандалы, а уж если в них лично участвовали заносчивые франты — это обещало стать главной сплетней на ближайший месяц. Краем глаза я заметил, как Настя смертельно побледнела. Её тонкие пальцы судорожно, до побелевших костяшек стиснули хрупкую ножку хрустального бокала.

— Вы верно не думали о том, кому продать с поместий то зерно, что уродило этим летом. И если для вас, барон, катастрофическое падение доходов русского купечества и совершенно не скрываемое, тайное стягивание свежих французских армейских корпусов к самым границам герцогства Варшавского — это и есть ваш хваленый «великий мир», то мне остается лишь искренне пожалеть о вашем слабом зрении, — предельно холодно, чеканя каждое слово, парировал я. — Впрочем, поручикам вовсе не обязательно уметь считать и анализировать. Ваше дело — красиво, под барабанный бой скакать в атаку и грудью бить врага. В этом безусловное благородство гусаров — победа. Я бы еще такое воззвание придумал для вас: «там, где гусары — победа»!

А вот сейчас я нанес удар под дых. Я оскорблял Кольберга сильно, зло и предельно расчетливо. Главным, невыносимым для дворянина намеком в моих словах было то, что он прохлаждается здесь, на паркете. В то время, как Российская империя прямо сейчас ведет кровопролитные бои на два фронта, истекая кровью в войнах с турками и персами, нынешний бал у генерал-губернатора в глубоком тылу почему-то слишком уж пестрит блестящими военными мундирами.

— Вы смеете мне дерзить, сударь⁈ — прошипел Кольберг.

Спесь слетела с него в одно мгновение. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами, и он сделал угрожающий шаг ко мне.

Я не шелохнулся.

— Смею вам напомнить, что после официального вызова на дуэль в приличном обществе считается абсолютным моветоном устраивать новую публичную ссору с будущим противником, господин Кольберг, — невероятно спокойно, так, чтобы повисшая в зале тишина впитала каждое мое слово, произнес я.

Среди «свиты» барона пробежал растерянный шепоток. Один из молодых офицеров, стоявший чуть позади него, удивленно вытянул лицо и громко, не сдержавшись, спросил:

— Позвольте… Так у вас уже назначена дуэль⁈

Повисла тишина. Казалось, даже музыканты на хорах на секунду сбились с ритма, хотя вальс продолжал звучать всё так же легко и беззаботно. Но здесь, в нашем кругу, взоры устремились в сторону сынка ярославской вдовы.

Я с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как стремительно меняется лицо Кольберга. Багрянец, заливший его щеки секунду назад, внезапно сошел на нет, уступив место мертвенной бледности. Его свита, еще мгновение назад готовая радостно гоготать над любой остротой своего предводителя, теперь растерянно переглядывалась.

Очевидно, молодой барон не счел нужным посвятить своих приятелей в то, что вызов прозвучал и даже сговорено было время и место. Одно дело — красиво скандалить на балу под крылом влиятельной родительницы, и совсем другое — стоять под дулом пистолета. А еще… Матушка же сказала, что дуэль будет отменена. Говорят, что Дьячков сегодня тренировался стрелять по мишеням и попадал преизрядно в каждую.