Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис - Страница 8

— Было бы хорошо, если бы часть танцев была у меня свободной, — тоже с напряжением и строгостью ответила Анастасия.

Вот же… «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей», — по-моему так сказал великий в будущем поэт Александр Сергеевич Пушкин. И вот сейчас я ощущал, что это истина работает в обе стороны.

Чем больше пытается меня оттолкнуть Анастасия, тем ярче у меня эмоции и желание быть рядом с этой женщиной. Да у меня настолько воспалены сейчас чувства, что готов на поступок: предложение сделать руки и сердца.

И более того: теперь я уже был в том уверен, что подобных эмоциональных всплесков по отношению к женщине я в своей жизни ещё никогда не ощущал. Так что если прожив считай что почти семьдесят лет, не встретил ту самую, а сейчас рядом со мной девушка, которая мне нравится — так почему бы хотя бы один раз в уже двух жизнях не сделать тот самый шаг…

Вот что ревность делает!

— Представляете, господа, милые дамы, душегуб тот считает себя праведником, что избавляет от нас с вами, имущих достаток, честь, совесть, свет Божий. Будто без нас, достойных людей, Царствие Небесное придёт скорее, — говорил полицмейстер.

Он явно любил внимание и был из тех людей, кто скорее кажется, чем является. Выслушав недолгий рассказ подполковника, люди потянулись к блюдам, стоящим на столах, на радость мне и моей спутнице. А то ощущать все эти ароматы, но не сметь притрагиваться к еде, потому что никто этого пока не делает, — было мучительно больно.

— А что, — послышался скрипучий голос вдовы Кольберг, которая сидела рядом с застольным президиумом, — как в России говорят? Назвался груздем — полезай в телегу? Или: каждый сверчок знай свой шесток? А, господин Дьячков, нынче я правильно назвала вашу фамилию? Вы же представляетесь избавителем города?

Вот не унимается же старая ведьма.

Все взоры обратились на меня, а также и на мою спутницу. Мы усердно пережёвывали еду: я — кусок мяса, Анастасия налегала на пирог с осетриной. Вышел конфуз. Пришлось быстро глотать недожёванную еду, чтобы что-то ответить. Тем самым я потерял время.

Ну, на грубость нужно было срочно отвечать:

— Если будет угодно уважаемой госпоже Кольберг, то она могла бы рассказать сверчкам про их шестки. Но не мне, по причине уже того, что я сверчком, или груздем, уж точно не являюсь, — сказал я.

— Сударь, я бы попросил вас! Вы разговариваете с дамой, с моей матушкой, — из-за стола рядом со вдовушкой встал невысокого роста офицер в мундире гусарского офицера.

А вот этот — если ему бросить вызов, то непременно им воспользуется. Мне-то что, господин Шнейдер, который, к слову, здесь не был. И что-то мне подсказывает, что парень-гусар в дуэлях разбирается.

От автора:

Ещё сегодня ты обычный комерс в Российской глубинке, а завтра ты дворянин, владелец деревни, земель и крепостных, одним словом барин

https://author.today/work/421381

Глава 4

16 сентября 1810 года.

Я встал со своего стула, при этом Настя попробовала одёрнуть меня — чуть штанину не порвала, стремясь вразумить. Ну, как я здесь остановлюсь, если вызов на дуэль, может быть, и не брошен, но в целом он прозвучал? Решил сыночек заступиться за маму, невзирая на то, что его мать уж точно не права и сыплет практически откровенными оскорблениями? Похвально. Нет, на самом деле похвально.

Муж должен заступаться за свою жену абсолютно в любом случае, или за свою мать, но уже после, дома, заниматься теми разбирательствами, кто прав, кто виноват и зачем поступать таким образом. Не всегда это может быть приятным, но не отчитывать же близких людей за их неправоту в присутствии посторонних

— Господа, уймитесь, — резко, жёстко и решительно потребовал хозяин дома.

— Вы, верно, Гаврила Карлович, — обратился я к гусару, — неправильно меня поняли. К каждой женщине я имею исключительно уважение — уже по факту того, что она женщина, милое и слабое создание, которое мы, мужчины, должны оберегать и защищать. Я бы не позволил прямого оскорбления вашей матери ни в коем случае. Но не ответить на оскорбление в свой адрес я не мог. Более оправданий вы никаких не получите. И уж точно не за этим столом. Но я к вашим услугам, хоть бы сразу и после приёма в уважаемом и почтенном доме господина Ловишникова.

Выговорив эту тираду, я посмотрел в глаза гусару. Молодой, пылкий. Сейчас он мне и вовсе показался юнцом. А есть ли восемнадцать этому пылкому юноше? Но остынет, может быть и позабудет о дуэли. Нет? Что ж… Только попрошу неделю, за которую займу несколько быстро пишущих писарей и без сна надиктую многое для страны. А то… Ни стрелок я нынешним оружием, ни фехтовальщик. Но и отступать не буду.

А ещё я увидел поистине страх и боль в глазах госпожи Кольберг. Она, казалось, что не моргает, и смотрела то на меня, то на своего сына. Удивительно, но женщина не могла определиться с моделью поведения и с теми словами, которые должны были от неё прозвучать. Вот вдовушка и отговорит своего сынка от дуэли, точно. Но общество не скажет, что Дьячков спасовал.

Да, этот мальчик был под гиперопекой своей матери, и она готова пылинки с него сдувать, ограждать от самой мелкой опасности, даже мух с комарами отгонять. Удивительно только, каким образом при такой опеке юноша смог стать гусаром?

Ведь, как говорится, у кавалергардов век недолгий. Ну а ещё один французский военачальник говорил, Луи Лоссаль, что если гусар дожил до тридцати лет, то он и вовсе не гусар, а говно. Вот таки говорил «мердо».

— Хорошо… я услышал вас, — сказал парень. — И тоже отдаю дань гостеприимству семьи Ловишниковых, — и уселся на свой стул под громкий выдох облегчения собственной матери.

За столом установилось молчание. Казалось, что зародыш конфликта вновь как-то не так развивается. Наверное, многие думали: спасовал, проявил трусость. Это же развлечение, то, о чем можно будет говорить до следующего приема, смаковать, обсуждать, как долгожданный фильм в будущем, или книгу.

— Вы хорошо выкрутили момент, но прошу, Сергей Фёдорович, не деритесь с господином Кольбергом. Даже если вы и одолеете его, вы всё равно в обществе проиграете, — сказала мне Буримова. — Через свою матушку, я неплохо знаю вдову и ее отношение к сыну.

А ведь так хотелось, чтобы она поистине за меня волновалась, как за человека, а не как за какого-то соискателя уважения в ярославском обществе.

Молчание затягивалось. В какой-то момент уже громче всего стучали вилки по тарелкам. Ко всему прочему ещё принесли и порционные говяжьи отбивные. Хорошее блюдо, хотя мясо было всё-таки жестковато и тянулось как резина. И гости сделали вид, что поглощены процессом поедания вкусной еды.

Я решил, что настал подходящий момент переломить атмосферу. Эти взгляды, бросаемые на меня исподтишка, уже изрядно надоели. Общество разделилось примерно пополам: одни смотрели на меня, другие — на гусара.

Зрелые матроны глядели с явным неуважением, мол, я плох, что не проглотил оскорбление от вдовушки. Мужчины — задумчиво, пытаясь разглядеть во мне нечто, что позволило бы им вынести окончательный вердикт: проявил ли я благоразумие или всё же трусость? А может безрассудную смелость?

Но ведь я предложил лихому гусару встретиться сразу после приёма. Я не отказался от драки. Так что обвинить меня в малодушии никто не посмеет.

— А что, господин Дьячков, — внезапно обратился ко мне Ловишников, хозяин дома, ему и следовало нарушать неловкую тишину. — Вы ведь давеча провозгласили себя поэтом? Раз уж вышла неловкость, не прочтёте ли что-нибудь из своего?

— О да! Это любопытно! — спохватился издатель Плавильщиков.

Недурной ход. Хитрый расчёт: либо я выдам себя и опозорюсь окончательно, и тогда общество получит конкретного злодея, всё встанет на свои места, либо своими стихами развею скуку и оживлю присутствующих.