Системный Кузнец VIII (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 9

— Спасибо, — искренне сказал, глядя в глаза. — Ты очень помогла, Лиза. Правда. Без этой тряпки мы бы светились на тракте, как маяки.

Девушка слабо улыбнулась, довольная похвалой, но уходить не спешила.

Солнце коснулось горизонта, и тени во дворе стали длинными и густыми. Где-то залаяла собака, скрипнула ставня. Дело сделано: тайник готов, одежда добыта — оставалось дождаться утра и исчезнуть.

Я потянулся за вещами, но заметил, что Лиза не сводит с меня глаз — стоит, теребя край передника, переминаясь с ноги на ногу. Во взгляде что-то такое, от чего захотелось немедленно проверить, хорошо ли смазаны оси у телеги. Смесь надежды, тоски и наивного обожания.

— Ты… — начала она и осеклась.

— Что? — спросил, стараясь говорить ровно.

Лиза опустила глаза, рассматривая носки своих башмаков, выпачканных в грязи.

— Ты ведь скоро уедешь, да? — тихо спросила девушка. — Может, даже завтра?

— Может, и завтра, — не стал врать я. — Нам нельзя задерживаться — дорога не ждёт.

Она вскинула голову — глаза казались огромными и тёмными.

— А если… — голос дрогнул, но тут же окреп, наливаясь решимостью. — Арн, послушай. Может, не надо?

Я замер с курткой в руках.

— О чём ты?

— Зачем тебе бежать? — заговорила быстро и страстно, делая шаг ко мне. — Здесь тихо. У нас край глухой, спокойный. Мать… она ворчит иногда, но она очень добрая. Ты ей понравился — я видела, и руки у тебя золотые — вон как с деревом управляешься!

Кивнула на свежие опилки у колеса.

— Ты мог бы остаться хоть ненадолго. Переждать. Мы бы… я бы…

Лиза не договорила, но смысл повис в воздухе. Смотрел на её грязный передник, на выбившуюся прядь волос, на веснушки, что она прятала от солнца. Передо мной стояла девчонка, которая начиталась сказок — видела во мне героя, таинственного «Мастера», рыцаря в сияющих доспехах, который временно переоделся в лохмотья.

Она влюбилась в этот образ, в приключение, которое я принес в её скучную жизнь.

— Лиза, — сказал мягко, чувствуя себя столетним стариком. — Я не могу.

Свет в глазах дрогнул, но не погас.

— Почему? — упрямо спросила девушка. — Ты боишься? Мы спрячем тебя! У нас есть погреб, есть чердак…

— Дело не в страхе, — перебил я. — Это… не моё место.

Подошел к ней ближе, глядя сверху вниз серьёзно.

— Посмотри на меня. Я приношу беду, Лиза. Мне нет здесь места. Я ищу его, но пока не нашёл. И со мной просто опасно.

Она закусила губу, в глазах заблестели слёзы.

— Но я не хочу, чтобы ты уезжал! — прозвучало по-детски обиженно.

— Я должен ехать, — сказал сухо, отстраняясь. — У меня есть цель, и она не здесь. Но помню наш уговор — не забыл про твою просьбу.

Попытался перевести разговор в деловое русло, ухватиться за прагматику.

— Я решу проблему с Медной Ивой, — пообещал твёрдо. — Напишу всё, что нужно: состав, температуру, как сделать нож. Оставлю свиток. Твоя мать и деревня будут спасены от гнева столицы — сдержу слово.

Лиза смотрела на меня, обида сменялась горьким разочарованием.

— Ты… — прошептала девушка, по щеке скатилась слеза.

— Это лучшее, что я могу сделать, — кивнул. — Хороший нож дорого стоит.

— Дурак! — вдруг выкрикнула та, голос сорвался на визг.

Я отшатнулся от неожиданности.

— Да при чем тут дерево⁈ — закричала она, топнув ногой. — Плевать мне на эту иву! И на ножи! И на столичных!

Слёзы хлынули потоком, размазывая пыль по щекам.

— Я думала… я думала, ты другой! А ты… ты просто…

Лиза не нашла слов, махнула рукой, всхлипнула и, резко развернувшись, побежала прочь. Её фигура исчезла за углом таверны — донёсся быстрый топот ног и звук хлопнувшей двери.

Остался стоять у телеги, сжимая в руках серую куртку. Внутри скребли кошки — чувство, словно пнул котёнка, который пришёл ластиться, но холодный разум говорил, что я всё сделал правильно.

Глава 4

«Вот и поговорили», — пронеслось в голове.

Внутри должно было что-то ёкнуть — совесть, жалость или стыд — тот набор, что мучает нормальных людей, когда те доводят девчонок до слёз, но внутри было тихо. Ресурс эмпатии выгорел в битве с Матерью Глубин.

Что мне слёзы шестнадцатилетней дурочки, влюбившейся в придуманный образ героя? Я видел, как люди каменеют заживо, чувствовал, как рвутся энергетические каналы. Остался только холодный расчёт и усталость, въевшаяся в кости.

Подошёл к повозке. Кафтан для Ульфа, жилетка, куртка, стопка белья — всё отправилось вглубь, подальше от чужих глаз. Сверху набросал соломы, прихлопнул ладонью, проверяя: не видно ли? С одеждой лучше в таверне не светиться.

Одел тулуп — после захода солнца воздух начал остывать. Развернулся к таверне — окна первого этажа уже светились жёлтым светом, доносился гул голосов, звяканье посуды и грубый смех. Жизнь шла своим чередом — люди ели, пили, травили байки, не подозревая, что ещё неделю назад их мир висел на волоске.

Толкнул дверь. Пахнуло жареным мясом, эля и человеческим потом, смешанным с травами. Народу прибавилось: за столами сидели местные мужики с обветренными лицами, в углу о чём-то спорили двое торговцев, размахивая руками. Я остановился на пороге, осматривая помещение.

Инга была за стойкой. Женщина не улыбалась — обычно румяное лицо хозяйки казалось серым и озабоченным. Она ожесточённо протирала кружку, глядя в пустоту, но стоило войти — её взгляд метнулся ко мне, а затем скользнул вверх, к лестнице, ведущей в жилые комнаты. Материнское чутьё — штука посильнее любой Системы. Инга не задала вопроса, не бросилась с обвинениями, но в глазах застыла тревога, будто понимала, что случилось что-то плохое, но боялась узнать правду.

В дальнем углу, подальше от шумной компании, сидели мои. Брок выглядел так, будто его пережевали и выплюнули, но аппетит при этом сохранил — перед ним стояла внушительная тарелка с обглоданными рёбрами. Охотник держал кружку обеими руками, уставившись в жидкость — вид помятый: под глазами мешки, усы в жиру, плечи опущены.

Рядом, занимая половину лавки, сидел Ульф — гигант сосредоточенно работал ложкой, отправляя в рот кашу с такой скоростью, будто это была последняя еда в жизни. Детина был спокоен, как скала. «Кай хороший, каша вкусная» — мир Ульфа прост и понятен.

Я прошёл через зал, лавируя между столамии подошёл к их углу. Ульф поднял голову, расплылся в улыбке, перемазанной маслом, и промычал что-то приветственное. Брок лишь скосил глаза — красные, как у кролика.

— Как здоровье, дядюшка Горн? — спросил негромко.

Охотник скривился и отставил кружку.

— Жить буду, — буркнул хрипло. — Хотя с утра казалось, что лучше б сдох. Голова трещит, будто по ней твой великан кувалдой приложил.

Оторвал кусок мяса от последнего ребра и чавкнул — ни тени вины на лице, ни воспоминания о ночных откровениях. Просто старый пьяница, страдающий от похмелья.

Меня подмывало схватить его за грудки и ткнуть носом в стол, высказать всё прямо здесь. Про «Мастера», про артефакты, про язык, который стоило бы отрезать, но сдержался — вокруг были люди.

— Доедай, — сказал сухо. — Через пять минут у повозки. Есть разговор.

Брок замер с куском мяса у рта. Взглянул на меня внимательнее — видимо, что-то в тоне пробилось через похмельную броню. Медленно опустил руку, прожевал, глотнул и коротко кивнул.

— Добро.

Я развернулся и направился к стойке. Инга встрепенулась, отложив полотенце — старалась держать лицо, но уголки губ подрагивали.

— Хозяюшка, — начал деловито, игнорируя напряжение. — Насчёт овса — мне нужно много — мешка три, не меньше. Конь крупный, аппетит хороший. Где бы взять?

Женщина выдохнула, словно рада переключиться на хозяйственные вопросы.

— Есть, парень, есть — у нас тут один мужик на окраине зерном торгует, я ему весточку уже послала, позаботилась — предположила, что лошадь-то не кормленная. Привёз уже. — Мотнула головой в сторону двери в подсобку. — В сенях стоят мешки, и еда в дорогу собрана, как просил.