Янтарный господин (СИ) - Ахметова Елена - Страница 25

Наверное, стоило. Мне нужны были господские покои, доступ в казну и время для обстоятельных поисков. Кроме того, ещё следовало как-то познакомиться с ювелиром, и... и...

Но внутри мехового кокона не было ни холодно, ни страшно, и я сама развела колени. Тоддрик простонал что-то беспомощное и жаркое, дернул за завязки шоссов, так и не избавившись от них до конца, — и рывком вошел в меня.

Звук вышел такой влажный и бесстыдный, что я ахнула от неожиданности и выгнулась, тут же напрягшись в ожидании боли, — но ее не было. Тоддрик замер, тяжело дыша, и встревоженно смотрел мне в глаза.

— Прости, я совсем голову потерял... ты?.. — закончить вопрос ему не удалось — я обняла его ногами, скрестив лодыжки под шубой у него на спине, и членораздельные слова сами собой превратились сперва в хрипловатый, протяжный выдох, а потом — в вырвавшееся сквозь зубы святотатство.

Кажется, уже не первое. Я могла бы гордиться собой, если бы осталась способна на столь сложные мыслительные процессы.

Но меня хватало только на то, чтобы цепляться за жесткие горячие плечи, отвечать на жадные поцелуи и с ответной жадностью приподниматься навстречу резким, коротким толчкам внутри себя, пока Тоддрик с приглушенным ругательством не напрягся всем телом — и таким же резким рывком не вышел из меня в последний момент, чтобы излить семя мне на бедро.

И тут же, не позволив опомниться, спустился вниз, коснувшись губами сперва полоски кожи на животе, сразу под скомканной юбкой, потом — нежного, ужасно чувствительного места под выпирающей тазовой косточкой, и вдруг сделал что-то такое, что я разом увидела звезды на пасмурном небе и окончательно перестала соображать — к нескрываемому самодовольству Тоддрика.

Корзинка со снедью имела оглушительный успех — Тоддрику даже пришлось по-рыцарски уступить даме кусок копченой оленины, жесткой, но такой упоительно вкусной, что никакие условности вроде приличий и женской скромности не смогли меня удержать. Впрочем, янтарный господин не слишком-то возмущался — только посмеивался надо мной, смущенной и взбудораженной одновременно, и безо всяких возражений удовольствовался куриной ногой, разогретой над огнем, и свежим хлебом. Настроение я испортила ему только после позднего завтрака — невольно, просто спросив:

— Сегодня снова будет застолье?

— Будет. — Тоддрик поморщился, не скрываясь, и угрюмо уставился в огонь. — И завтра, и послезавтра, и так пока Лаготу Фрейскому не надоест... или пока он не надоест Сибилле.

— Потому что тебе он уже надоел? — хмыкнула я.

— Хуже горькой редьки, — мрачно заверил Тоддрик и подтянул меня поближе, заставив откинуться ему на грудь.

Я повозилась, устраиваясь удобнее, и доверчиво запрокинула голову, уткнувшись затылком в рыцарское плечо — как положено, широкое и сильное, как нельзя лучше подходящее для таких целей. Тоддрик скосил глаза, изучая мою довольную усмешку, тоже дернул уголком рта — только безо всякого веселья — и напряженно сказал:

— По-моему, виконт заинтересовался тобой куда больше, чем моей сестрой.

— По-моему, это любопытство, а не интерес, — с нарочитой беспечностью ответила я но тут же поддалась порыву и добавила: — А если он тебе так не нравится, может быгь, и не стоит отдавать ему Сибиллу?

— Может, — угрюмо согласился Тоддрик, — но это ей жить с ним — а она как раз в восторге от его завитых усов и напомаженной бороды.

— Только жить ей предстоит с целым виконтом, а не его усами и бородой, — возразила я и запоздало прикусила язык.

Тоддрик положил раскрытую ладонь мне на живот, пробравшись под шубу, — видимо, чтобы не сбежала, оставив в захвате только верхнюю одежду, потому что догадывался, что следующий вопрос мне не понравится...

— Он предлагал тебе стать его любовницей?

... или потому что догадывался, что ответить на него честно я не рискну, потому как это означало бы очернить виконта, а вот по моей реакции уже можно было понять все и самому. — Предлагал, — процедил Тоддрик сквозь зубы — уже не спрашивая.

Я перекатила голову по его плечу и примирительно прижалась губами к колючей щеке.

— Но я здесь, с тобой, и предпочла бы, чтобы так и оставалось.

— Ну да, — невесело улыбнулся Тоддрик, — ты всегда точна и однозначна в том, чему отдаешь предпочтение.

— Именно, — легко подтвердила я, — поэтому будет лучше, если я не стану спускаться в пиршественный зал ни сегодня, ни завтра, и так пока Лаготу Фрейскому не надоест. Гости замка уже знают, кто я, и будет вполне достаточно просто порой мелькать где-то возле тебя, чтобы лорд Беренгарий ограничился вчерашним выпадом и притих.

— Порой мелькать? — переспросил Тоддрик, и его рука скользнула по моему животу вниз — и коварно остановилась. — А все остальное время ты, несомненно, посвятишь работе.

— Сомневаешься во мне? — с любопытством уточнила я.

— Сомневаюсь в добрых гостях, — уклончиво отозвался Тоддрик. — Пожалуй, я бы предпочел, чтобы ты не мелькала порой где-то в гостевом крыле, а оставалась в моих покоях.

— Хорошо, — согласилась я, постаравшись скрыть торжествующую улыбку, — как скажешь. А когда ты намереваешься спать?

— По-моему, сегодня ночью у меня получилось весьма неплохо, — отозвался Тоддрик. Я уже подумала, что он просто пропустил насмешку мимо ушей, но рыцарь просто взял паузу, чтобы допить разбавленное вино и убрать бутыль обратно в корзинку. — А для всего прочего можно приводить тебя сюда. Нужно же убедиться, что ты гуляешь на свежем воздухе, а не сидишь постоянно взаперти в моей башне — не то гости могут решить, что я похитил тебя и удерживаю насильно, пока ты не оденешь всех моих придворных в белоснежные камизы.

— А сам тем временем почиваешь на золоте, — подхватила я, — вырученном за белоснежные сорочки.

— Именно! — предельно серьезно согласился Тоддрик.

Глава 7

Он и правда был серьезен.

Дни в замке были похожи один на другой: господа проводили вечера за пиршественным столом, уничтожая запасы снеди и вина, и Тоддрик приходил в спальню только к ночи, когда я уже уставала сидеть с веретеном, а Роуз, переведенная в мои личные служанки, и вовсе засыпала на застеленном сундуке у двери. Соглядатай из нее вышел так себе, но о моей верности куда нагляднее говорили все множащиеся мотки ниток. Каждую ночь рыцарь утаскивал меня в постель, жадно и пьяно целовал — и задремывал, чтобы наутро завернуться в волчью шубу и сбежать от гостей к замерзшему озеру. Я все увереннее стояла на коньках — и все больше уверялась в том, что ожидание оказалось куда более действенной тактикой, нежели попытки тайком исследовать башню.

Или уверяла себя в этом, потому что не хотела ничего менять.

Тоддрик берег меня, как главное свое сокровище. Отстаивал меня, не подпускал чужаков и — по слухам, добытым Роуз, — даже исхитрился сцепиться с Беренгарием еще раз, когда тот позволил себе несколько неосторожных слов.

Это было слишком хорошо, чтобы длиться долго.

К концу второй седьмицы гости стали выезжать вместе с хозяином, пользуясь щедрым дозволением Беренгария охотиться на оленей в его лесах, но довольствовались и добычей попроще.

Кладовые замка изрядно опустели, и их следовало пополнить — не олениной, так хоть зайчатиной.

Тоддрик перестал успевать выбираться к озеру, а к вечеру так уставал, что падал в кровать и засыпал ещё на лету. Без него я не рисковала выбираться из замка — одну меня через главные ворота могли и не впустить, — и через несколько дней, окончательно затосковав в четырех стенах, все-таки спустилась вниз, пользуясь отсутствием гостей.

И тогда-то и обнаружила в Главном зале — прямо перед господским столом — свадебную арку, увитую лентами и украшенную огромным солнцем, выточенным из янтаря. Его, конечно же, стерегли сразу двое стражников — не то я, внезапно придавленная торжественным зрелищем, выкрала бы это солнце и была такова.

Для помолвки, пусть бы и заключали ее виконт Фрейский и сестра янтарного господина, никакой арки не требовалось. Ее соорудили, потому что собирались сочетать браком.