Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 15

Мастер подошел к машине. Погладил её по теплому, шершавому боку. Обошел кругом.

— Спасибо, Андрей Петрович, — сказал он просто, но я видел, как блеснули его глаза. — Не подведет старика. А я уж присмотрю. Смажу, подтяну… Мирошка! А ну, тащи инструмент! Принимаем хозяйство!

Но настоящий шок наступил не от железа. Шок пришел из воздуха.

На третий день после запуска нашей «паутины» мы сидели в кабинете. Я, Черепановы, Кузьмич и Раевский. Обсуждали план модернизации прокатного стана в Тагиле.

Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет влетел наш радист. Глаза по пятаку, в руке листок бумаги.

— Андрей Петрович! Срочное! Из Волчьего Лога!

В комнате повисла тишина. Все уставились на мальчишку.

Я взял листок. Почерк был корявый, торопливый, но буквы читались четко.

«ПАРТИЯ УГЛЯ С ВОЛЧЬЕГО — ПОВЫШЕННАЯ ЗОЛЬНОСТЬ. ПЕЧЬ ЧИХАЕТ. ПЕРЕШЛИ НА АНТРАЦИТ ОТ ВОГУЛОВ. КАЧЕСТВО В НОРМЕ. АРХИП».

Я перечитал. Улыбнулся. И передал листок Ефиму.

— Читай.

Черепанов пробежал глазами текст. Нахмурился. Потом перечитал еще раз. Губы его беззвучно шевелились.

— Это… когда было? — спросил он растерянно.

— Десять минут назад, — сказал я, глядя на часы. — Архип заметил, что уголь дрянь, переключился на резерв и отстучал нам.

Ефим поднял на меня взгляд.

— Десять… минут? — прохрипел он. — Андрей Петрович, да до Волчьего шестьдесят верст! Гонцу сутки скакать! А если распутица — все двое! Я всё никак не привыкну, что эта ваша связь…

— Привыкай, — кивнул я. — Представь, Ефим. Если бы мы не знали? Они бы жгли дрянной уголь сутки. Выдали бы брак. Или, чего доброго, «козла» бы в печи словили. А мы бы тут сидели, чай пили и думали, что всё хорошо. А гонец прискакал бы завтра к вечеру с новостью: «Барин, беда, печь встала!»

Илья Кузьмич, который сидел в углу и дымил своей трубкой, вдруг крякнул и перекрестился. Размашисто так, истово.

— Свят, свят… — пробормотал он. — Это ж как… Это ж ангел Господень тебе нашептывает, Воронов? Ты ж теперь — всё видишь, всё слышишь. У тебя глаза и уши по всему Уралу разбросаны!

Я рассмеялся.

— Не ангел, Илья Кузьмич. Физика. Электромагнитная волна. Невидимая рябь в эфире. Но если тебе спокойнее думать, что это ангел с морзянкой на облаке сидит — пусть будет ангел. Главное, что уголь вовремя поменяли.

Мирон Черепанов смотрел на радиорубку, где за стеной сидел наш радист, как на дверь в иной мир.

— Это ж какая сила… — прошептал он. — Андрей Петрович, это ж мы теперь… Мы ж теперь быстрее мысли работаем!

— Быстрее бардака, Мирон. Мы работаем быстрее бардака.

«Ефимыч 2.0» — так мы его окрестили, хотя официально это был «Объект № 2» — шел мягче своего прародителя. Черепановы, черти такие, все-таки уговорили меня поставить рессоры на катки. «Андрей Петрович, ну не телега же! Позвоночник в портки ссыплется!» — увещевал Ефим. И был прав. Сейчас, переваливаясь через корни и ухабы на пути к Лисьему Хвосту, я чувствовал себя не как в миксере с гвоздями, а как в… ну, скажем, в старом добром УАЗике. Жестко, но жить можно.

Мы делали крюк. Не ради красот уральской природы — хотя она, зараза, была хороша в преддверии лета, — а ради проверки наших «апостольских» постов.

На «Ведьмином пальце» радист Сенька, увидев наш броневик, чуть не свалился с мачты от усердия. Доложил, что связь есть, аккумуляторы держат, но медведь повадился ходить вокруг да около. Пришлось выдать Сеньке сигнальную ракету и провести инструктаж по зоологии с элементами нецензурной лексики.

В Шайтанке, на лысой горе, дуло так, что слова срывало с губ. Но мачта стояла. Растяжки гудели, как контрабас. Радист, закутанный в тулуп, сидел в наспех сколоченном временном срубе и отбивал морзянку замерзшими пальцами.

— Раевский! — крикнул я, перекрывая вой ветра. — Видишь? Зимой тут будет ад. Сюда нужно нормальное отопление. Иначе мы парня еще к осени найдем в виде ледяной скульптуры.

Раевский, сидевший рядом со мной в кабине, что-то пометил в блокноте.

— Сигнал нужно усиливать, Андрей Петрович, — прокричал он мне в ухо. — Чтобы «перепрыгивать» через одну точку. Сократим точки, упростим процесс передачи…

— Вот и займись! — кивнул я. — Вернемся на базу — садись за расчеты. Лампы нам пока не светят, но когереры можно сделать чувствительней. Поиграй с составом опилок. Добавь серебра, что ли.

Мы прибыли на Лисий Хвост уже за полдень. Лагерь встретил нас дымом, звоном и деловитой суетой, от которой у меня на душе становилось тепло. Это была моя империя. Мой муравейник, где каждый знал своё место.

Архип уже ждал у ворот, ухмыляясь во весь рот.

— Ну, с прибытием, Андрей Петрович! Как дорога? Не растрясло?

— Жить буду, — я спрыгнул на землю, разминая затекшие ноги и подавая руку Ане. — Как тут у вас?

— Нормально. Уголь с севера идет, вогулы не балуют. Отец Пимен вчера приезжал, школу святил по второму кругу. Говорит, благодать у нас.

— Благодать — это хорошо. А что с моим поручением?

Архип посерьезнел.

— Степан вернулся. Сидит у тебя в конторе. Второй чайник допивает.

Я кивнул, чувствуя, как внутри натягивается струна. Наконец-то.

Степан сидел за столом, разложив перед собой бумаги. Выглядел он уставшим, дорожная пыль въелась в складки одежды, но глаза горели.

— Андрей Петрович, — он встал мне навстречу.

— Сиди, Степан. Не на плацу.

Я плюхнулся на лавку напротив. Аня, которая зашла следом, тихо прикрыла дверь и встала у окна. Она знала, о чем пойдет речь. Она была единственной, кроме нас двоих, кто знал.

— Рассказывай.

Степан полез за пазуху и достал небольшой кожаный конверт. Медленно развязал тесемки.

— Князь… — начал он, подбирая слова. — Князь оказался человеком не столько жадным, сколько… равнодушным. Ему этот Шайтанский завод был как зуб в носу. Вроде и есть, а вроде и мешает. В карты выиграл, а что с ним делать — не знал. Управляющий воровал, прибыль — копейки, одни убытки да головная боль. Когда я ему золото показал…

Степан усмехнулся.

— Он даже торговаться не стал. Сказал: «Забирайте хоть с крепостными, хоть с чертями».

На стол лег лист гербовой бумаги. Плотный, с водяными знаками.

Вексель.

Я взял его. Пальцы ощутили шероховатость дорогого материала. Сумма была… внушительной. Для обычного человека — неподъемной. Для Демидова — болезненной, но не смертельной. Проблема была не в сумме. Проблема была в чести. Карточный долг — это святое. Не отдал вовремя — всё, ты труп. Тебе руки не подадут, в клубы не пустят, кредиты перекроют. Социальная смерть.

И Демидов, гордый, спесивый Павел Николаевич Демидов, ходил под этим дамокловым мечом. Шайтанский завод был заложен, перезаложен, и теперь этот лист бумаги мог уничтожить его репутацию окончательно.

Я смотрел на вензеля и подписи.

— Значит, выкупил, — пробормотал я.

— Чисто, Андрей Петрович. Комар носа не подточит. Бумага на предъявителя. Кто держит — тот и хозяин долга. А значит — и завода.

— Ты мог бы сейчас стать заводчиком, Степан, — усмехнулся я, глядя на него.

— Упаси бог, — отмахнулся писарь. — Мне нашей канители хватает. Да и не по сеньке шапка. Я канцелярская крыса, Андрей Петрович, мое дело — буквы. А железо — это ваше.

Я перевел взгляд на Аню. Она смотрела на вексель с какой-то странной смесью эмоций. Это был долг её дяди. Человека, который чуть не сломал ей жизнь, но который, в конце концов, оказался способен на поступок.

— Что ты будешь делать? — спросила она тихо.

Я повертел листок в руках. Поднес к свече, но не слишком близко.

— Искушение велико, — признался я. — Сжечь? Красиво. Благородно. Демидов узнает — выдохнет. Но… он воспримет это как подачку. Как жалость. А жалость такие люди не прощают. Они считают её слабостью.

— Оставить себе? — предположил Степан. — Держать его за глотку? Чуть дернется не туда — предъявить?