Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 19

Кузьмич крякнул, почесав бороду. Звук вышел скептическим.

— Это потруднее войны будет, Андрей Петрович, — пробасил он. — У нас народ простой. Праздник — пьем, горе — пьем, устали — тоже, бывает, прикладываемся. Гришка на Невьянском каждую субботу в дым. Традиция у него, видите ли. Банный день переходит в запойный.

Я оперся руками о стол и навис над ними.

— Значит так, Илья Кузьмич. Передай Гришке и всем остальным любителям банных традиций. Кто будет пьян в ближайшие три недели… Кто хоть дыхнет перегаром в сторону начальства… Того я лично выгоню. Без расчёта. Без выходного пособия. С волчьим билетом. И мне плевать, мастер это золотые руки или последний подмастерье. В шею.

Кузьмич поежился под моим взглядом. Он знал: я не шучу.

— Жестко, — буркнул Архип.

— Жизненно, — отрезал я. — Мы строим не просто завод. Мы строим витрину. И если на этой витрине будет лежать пьяное тело, витрину разобьют вместе с нами.

Степан, единственный, кто сохранял олимпийское спокойствие (видимо, годы службы в канцелярии выработали иммунитет к визитам начальства), аккуратно сложил свои бумаги в стопку.

— Где встречаем, Андрей Петрович? — спросил он деловито. — Здесь, в тайге, или в городе?

Вопрос был не праздный. Тащить Великого Князя за шестьдесят верст по нашей дороге, пусть и неплохой — то еще удовольствие. А «Ерофеича» он может и не оценить как транспорт для августейшей особы.

— В Екатеринбурге, — сказал я. — Не стоит заставлять будущего императора глотать пыль и кормить комаров, если он сам не захочет. У нас там контора, дом приличный. Встретим по протоколу.

— А если захочет? — буркнул Архип, не поднимая головы. — Он же мужчина военный, любопытный. Вдруг скажет: «Подавайте мне ваши чудеса сюда, хочу пальцем потыкать», было же уже такое⁈

Я усмехнулся.

— А вот если скажет, Архип… Тогда пусть увидит всё как есть.

Я выпрямился и обвел взглядом комнату.

— Без декораций. Без потемкинских деревень. Без крашеной травы и ряженых пейзан. Пусть видит копоть, пусть видит мозоли, пусть видит, как сталь льется. Мы не цирк, чтобы фокусы показывать. Мы работаем.

Елизар, молчавший до сих пор, вдруг открыл глаза. Взгляд у него был ясный и пронзительный, как у птицы.

— Правильно, Андрей Петрович, — сказал он тихо, но так веско, что все обернулись к нему. — Кто правду прячет, тот её боится. А нам бояться нечего. Мы не крали, не лукавили. Мы дело делали.

Эти простые слова подействовали на собравшихся сильнее любого моего приказа. Напряжение, висевшее в воздухе, начало спадать. Плечи расправились. Люди переглянулись. И правда, чего мы дрожим? Мы не воры, пойманные за руку. Мы творцы.

— Ладно, — кивнул я. — Лирику в сторону. Теперь к делу.

Я начал раздавать задачи, рубя фразы, как дрова.

— Илья Кузьмич. Невьянск должен блестеть. Не как у кота… глаза, а как рабочий инструмент. Чистота, порядок, смазка. Чтобы ни одной рваной рубахи на смене. Выдай людям новую спецовку, под расписку. Кто порвет или пропьет — вычти из жалования втройне.

— Сделаем, — кивнул старик, уже прикидывая в уме, кого из кладовщиков взять за жабры.

— Савельев. Твоя задача — дорога. От Екатеринбурга до Невьянска и до нас. Проверь каждый мост, каждую гать. И безопасность. Никаких лихих людей. Если увидишь подозрительную рожу — сначала бей, потом спрашивай паспорт. Князь не должен даже подумать, что здесь опасно.

— Есть, — есаул коротко козырнул. — Мои хлопцы уже в секретах сидят. Мышь не проскочит.

— Степан. Документы. Все. Будущее. Прошлое. Сметы, отчеты, векселя. Особенно векселя. Чтобы комар носа не подточил. У тебя три недели, чтобы наша бухгалтерия стала святее Библии.

— Обижаете, Андрей Петрович, — Степан даже бровью не повел. — У меня и сейчас порядок. Но перепроверю.

Я повернулся к Раевскому.

— Саша. Радио. Это наш козырь. Если Князь захочет увидеть демонстрацию — она должна пройти безупречно. Никаких «помех», никаких «батарея села». Подготовь резервные комплекты. Проверь изоляцию. И… вымой голову, ради бога. Ты инженер, а не леший.

Раевский зарделся и пригладил вихры.

— Будет сделано. Я… я новые когереры поставлю. С серебром.

— Архип. Черепановы. Техника. Оба вездехода, паровые машины, станки. Проверить каждый болт. Каждую заклепку. Если что-то скрипит — смазать. Если что-то стучит — починить. Если починить нельзя — спрятать так, чтобы сам черт не нашёл.

— Поняли, — хором отозвались механики. В глазах Мирона уже горел азарт: ему предстояла большая возня с железками.

Я перевел дух. Вроде всех озадачил.

И тут мой взгляд упал на Анну. Она все так же стояла у окна спокойная и такая красивая в своей строгой простоте.

— Аня, — сказал я мягче. — Ты со мной. В Екатеринбург.

Она вопросительно подняла бровь.

— Зачем?

— Мне нужен человек, который не даст мне наговорить лишнего. И который знает этикет лучше, чем я знаю анатомию. Ты дворянка, Аня. Ты знаешь их язык. Я могу сорваться, могу сказать правду там, где нужно промолчать. Ты будешь моим предохранителем.

Она чуть улыбнулась уголками губ.

— Предохранителем? Хорошо. Только помни, Андрей: предохранители иногда сгорают, спасая цепь.

— Не сгоришь. Мы из легированной стали.

Совещание закончилось. Народ начал расходиться. Кузьмич уже что-то втолковывал Черепановым про смазку, Савельев отдавал отрывистые команды своим казакам во дворе. Комната пустела.

Я остался один. Подошел к окну.

Небо на востоке начало сереть. Рассвет. Еще один день.

За эти два года я привык быть в состоянии войны. Войны с природой, с конкурентами, с невежеством, с нехваткой ресурсов. Я строил и ломал, пробивал стены лбом, но всегда знал, где враг и куда бить.

А теперь мне нечего было строить. Нечего завоевывать.

Мне нужно было просто показать то, что уже есть. Встать рядом со своим творением и сказать: «Вот, это сделал я».

И, черт возьми, это пугало меня до дрожи. Страшнее, чем медведь в тайге. Страшнее, чем Демидов с пистолетом. Потому что медведя можно убить, с Демидовым можно договориться.

А с Империей договориться нельзя. Ей можно только служить. Или быть ею раздавленным.

Я прижался лбом к холодному стеклу.

Дорога до Екатеринбурга слилась в бесконечную череду рычания мотора, лязга гусениц и запаха дыма, который стал мне роднее французского парфюма. «Ерофеич» полз по уральской грязи, как упрямый жук-навозник, таща на себе не просто нас, а, по сути, моё будущее.

Я сидел на месте штурмана, вжавшись в жесткую спинку сиденья, и перебирал содержимое ящика, который стоял у меня в ногах. Это был не просто ящик. Это был мой ковчег Завета.

— Что ты их гладишь, как котят? — крикнула Аня, перекрывая рев паровой машины. Она вцепилась в рычаги управления, и выглядела при этом так, словно родилась не в дворянском гнезде, а в кабине танка. — Воронов, от того, что ты сотрешь с них пыль, марганец внутри не размножится!

— Марганец — нет, — прокричал я в ответ, доставая очередной брусок. — А вот уверенность — может быть.

В руках у меня лежал тот самый кусок тигельной стали, который Кузьмич плющил кувалдой на Невьянском. Он был уродлив, сплющен, помят, но в этой уродливости была такая мощь, что у меня мурашки бежали по коже. Я провел пальцем по месту удара. Металл потек, но не треснул. Ни единой микротрещины.

Рядом лежали аккуратные, как аптечные склянки, карточки Раевского. На каждой — химия процесса.

Это были не цифры. Это была музыка. Симфония, которую мы сыграли на ржавых трубах демидовских заводов.

— Ты нервничаешь, — констатировала Аня, объезжая очередную яму.

— Я не нервничаю. Я просчитываю варианты.

— Ты нервничаешь, Андрей. У тебя желваки ходят так, что можно орехи колоть. Боишься Николая?

Я усмехнулся и убрал образец обратно в войлок.

— Боюсь? Нет. Опасаюсь — да. Он не Демидов. Демидова можно купить, запугать, взять на «слабо». А Николай — это машина. У него в голове устав вместо мозгов и империя вместо совести. Если он решит, что мы опасны или бесполезны — нас сотрут. Тихо и эффективно.