Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 23

— Лично в руки, — сказал он, протягивая пакет.

Я сломал печать. Внутри лежал один листок. Почерк писарский, ровный, но внизу — та самая закорючка. Резкая, хищная, не терпящая возражений. Я её уже выучил. Николай.

Текст был краток, как выстрел:

«Люди. Обучить. Срок — до весны. Отчёт лично».

Я поднял глаза на поручика.

— Где товар?

Офицер махнул рукой в сторону телег.

— Выгружайся! — рявкнул он так, что лошади прянули ушами.

С телег начали спрыгивать люди.

Пятнадцать человек.

Я ожидал чего угодно. Каторжан в кандалах, которых мне придется держать в яме. Рекрутов-юнцов, у которых молоко на губах не обсохло и сопли пузырями. Или, не дай бог, каких-нибудь штрафников, которых списали на убой.

Но эти…

Мужики. Крепкие, жилистые. Возраст — самый сок, от двадцати пяти до сорока. Ни одного старика, ни одного пацана. Одеты одинаково — в добротные серые армяки, на ногах сапоги, а не лапти. Стрижены коротко, почти под ноль — видимо, чтоб вошь не заводилась.

Они выстроились у телег, молча отряхиваясь. Никакого галдежа, никакой суеты. Встали в шеренгу, правда, не по росту, а как попало, но чувствовалась в этом какая-то внутренняя дисциплина.

Я прошел вдоль строя, вглядываясь в лица.

Глаза.

У мужиков, которых сюда обычно пригоняли, глаза были либо пустые, как у рыбы на прилавке, либо злые, как у цепных псов. А у этих… Настороженные и оценивающие. Но живые.

Игнат, тенью возникший у меня за плечом, наклонился к уху.

— Толковые ребята, Андрей Петрович, — прошептал он своим басом, от которого вибрировала диафрагма. — Видно, что из служивых. Спины прямые, плечи развернуты. Не сутулятся, как крестьяне. И руки… гляньте на руки. Мозоли рабочие, но пальцы не скрюченные. Мастеровые. Или унтера бывшие.

Я кивнул. Николай Павлович не обманул. Он прислал пусть не элиту, но и не каторжанинов каких-то. Не дворян, а ту самую соль земли, на которой всё держится. Тех, кто может и винтовку держать, и молот, и, если надо, своей головой думать.

— Добро пожаловать на Лисий Хвост, мужики, — сказал я громко, встав перед строем. Комары тут же радостно набросились на новую, свежую кровь, но строй даже не шелохнулся.

Они нестройно поздоровались. Пятнадцать пар глаз сверлили меня. Кто я такой? Барин? Заводчик? Очередной самодур, который будет драть три шкуры?

— Знаю, о чем думаете, — продолжил я, заложив руки за спину. — Думаете, куда вас черт занес и что от вас надо. Так вот. Слушайте внимательно, повторять не буду.

Я прошелся перед ними.

— Сейчас вы думаете, что знаете, как добывать золото. Может, кто-то из вас уже махал кайлом, может, кто-то видел, как моют песок в лотке. Но я вам скажу прямо: это все херня. Через месяц вы поймете, что до сих пор занимались ерундой. Детскими играми в песочнице.

По рядам прошел легкий шелест. Кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся. Скепсис. Здоровый мужской скепсис. Это хорошо. Слепая вера мне не нужна.

— Здесь не каторга, — сказал я жестко. — Цепей нет. Заборов тоже. Кругом тайга — беги, не хочу. Только медведь быстрее. Здесь работа. Тяжелая и грязная работа. Кто поймет науку — озолотится. Кто будет дурака валять — поедет обратно, откуда привезли. С позором.

Я сделал паузу.

— Я Андрей Петрович Воронов. Здесь я — царь, бог и воинский начальник. Мое слово — закон. Но и спрос с меня. Кормежка — от пуза. Баня — по расписанию. Золото — честно. Вопросы есть?

Один из них, высокий, широкоплечий, с рыжими усами и перебитым, свернутым набок носом, шагнул вперед.

— А дозвольте узнать, ваше благородие, — голос у него был хриплый, прокуренный. — Жалование какое положено? И как со снастью?

— Снасть казенная, — ответил я. — А жалование… Сдельное. Оклад плюс доля от добычи. Найдешь самородок — получишь премию сразу.

В глазах рыжего мелькнул интерес.

— Доля, говоришь… — протянул он. — Это дело.

— Игнат! — позвал я. — Разместить людей. Выдать матрасы, белье, мыло. Покормить так, чтоб ложки стояли. Завтра подъем с рассветом. Покажем им хозяйство.

Утро на прииске началось рано. Туман еще висел над рекой рваными клочьями, когда мы вывели новобранцев на экскурсию.

Я шел впереди, за мной — Игнат и Архип, а следом тянулась цепочка «учеников», с любопытством вертящих головами.

Первым делом мы пошли к бутаре. Наша «стиральная машина» для золота стояла на берегу, черная от влаги и мокрой породы. Семён и Ванька уже крутились вокруг нее, проверяя крепления и смазывая вал.

— Это что за зверь? — спросил рыжий с перебитым носом. Его звали Макар, как выяснилось вечером. Бывший штейгер с казенных рудников.

— Бутара, — ответил я, подходя к агрегату. — Смотри, Макар. Сюда сыпем породу. Вода идет под напором. Барабан крутится, камни отсеивает, песок смывает на шлюзы.

Я кивнул Семёну.

— Запускай!

Загремело, заскрежетало. Вода ударила в желоб, барабан начал вращаться с утробным гулом. Семён ловко закинул пару лопат грунта в приемник.

Макар подошел ближе. Он не испугался шума. Наоборот, он прищурился, вглядываясь в то, как вода разбивает комья глины, как галька вылетает в отвал, а мутная жижа уходит на сукно.

Смотрел он так, как ювелир смотрит на бриллиант. С неподдельным интересом. Он видел суть.

— Хитро… — пробормотал он, перекрикивая грохот. — Это ж сколько рук заменяет? Десяток?

— Пятнадцать, — поправил я. — Если песок жирный.

Мы прошли дальше. Шлюзы. Длинные деревянные колоды, устланные грубым сукном.

— Андрей Петрович, а зачем тряпка-то? — спросил другой мужик, коренастый, чернявый, похожий на цыгана. — Обычно ж на вашгердах планки ставят.

— Планки крупное ловят, — пояснил я. — А самое жирное золото — пыль. Она, зараза, легкая, текучая. Планку она перепрыгнет и в реку уйдет. А за ворс цепляется. Как репей.

Я подвел их к шлюзу, где Михей аккуратно, как ребенка, споласкивал сукно в бочке. На дне бочки уже оседала серая муть с характерными желтыми искорками.

— Вот оно, — сказал я. — То, что другие в отвал пускают. Ваша премия, мужики.

Глаза у них загорелись. Они начали понимать. Одно дело — махать кайлом до кровавых мозолей наугад, и другое — видеть технологию, которая выжимает из земли всё до крупицы. Огонёк интереса, который я заметил еще вечером, разгорался в пламя.

Мы обошли весь лагерь. Тепляки, которые сейчас стояли пустыми в ожидании зимы, кузницу Архипа, где звенел молот, школу, где слышался детский гомон, лазарет, чистый до стерильности.

Макар потрогал железную трубу паровой машины, которая приводила в движение насосы. Погладил теплый металл.

— Серьезное дело, — сказал он уважительно. — У нас на руднике тоже машина была, английская. Только ломалась часто. А эта чья?

— Наша, — усмехнулся я. — Уральская. Сами делали.

К вечеру, когда солнце наконец решило, что пора и честь знать, я собрал своих «стариков» в конторе.

Семён, Ванька, Петруха, Михей, Егор. Те, кто начинал со мной, когда мы были никем. Голодные, оборванные, отчаявшиеся.

Они сидели на лавках, уставшие после смены, пили квас.

— Ну что, мужики, — сказал я, оглядывая их. — Поздравляю.

Петруха вытер усы рукавом.

— С чем, Андрей Петрович? Вроде праздника нет.

— С повышением. Теперь вы — учителя.

Петруха поперхнулся квасом. Закашлялся, выпучив глаза.

— Кто⁈ Учителя⁈ — он вытер мокрую бороду. — Андрей Петрович, окстись! Я ж буквы-то не все знаю! В школе только и научился, что имя свое царапать! Ну и Степан научил тут маленько. Какой из меня учитель? Я ж мужик простой!

Ванька захихикал, но тоже как-то нервно.

— И я! Чему я их учить буду? Азбуке?

Я подошел к ним.

— Буквы не нужны, — сказал я твердо. — Буквам их дьячок научит, если захотят. А вы их научите золоту.

Я посмотрел на Петруху.

— Помнишь, как ты пришел? Худой, как жердь.

Петруха помрачнел.

— Помню. Как не помнить. Век бога молить буду.