Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 25

На третий день дело пошло веселее.

Видимо, шок прошел, включились инстинкты. Или просто дошло, что я не шутил насчет «волчьего билета».

Я стоял у шлюзов и наблюдал.

Семён уже не бегал и не орал. Он стоял рядом с Федькой и спокойным, будничным голосом объяснял:

— Смотри, вода рябит. Значит, угол крутой. Поток срывает породу. Надо чуть опустить. Вот здесь подбей клинышек. Ага. Вот так. Видишь? Пошла ровно, как стекло.

Федька кивал, вытирая пот со лба, и делал. И, черт возьми, у него получалось.

На бутаре Петруха нашел подход к своим богатырям. Он устроил им соревнование.

— Кто намоет за смену больше всех — тому вечером двойная пайка мяса и чарка водки. Кто меньше всех — чистит сортир.

Мотивация сработала безотказно. Бутара крутилась так, что подшипники дымились (образно, конечно, смазывать мы их научили). Тачки летали по мосткам, как по рельсам. Никто больше ничего не ронял.

Ванька с группой «строителей» уже собрали каркас тепляка. Кривовато, конечно, но для первого раза сойдет. Ванька ходил вокруг, тыкал пальцем в щели и заставлял конопатить мхом до посинения.

— Тепло — это деньги, — наставлял он. — Будет сквозняк — печь не протопишь, грунт не оттает. Сиди потом, лапу соси.

Но больше всего меня удивил один парень в группе Егора.

Звали его Ермолай.

Егор учил их «читать» породу. Отличать пустой галечник от золотоносного песка. Дело тонкое, тут чуйка нужна.

Так вот, этот Ермолай работал с лотком так, словно родился с ним в руках. Ни одного лишнего движения. Плавно зачерпнул, крутанул, слил, крутанул… Вода уходила, оставляя на дне ровную дорожку черного шлиха.

И в этом шлихе всегда что-то блестело.

Он намывал больше всех. Спокойно, без суеты, с каким-то отрешенным выражением лица. Пока другие пыхтели и мутили воду, он уже ссыпал крупинки в баночку.

Вечером, когда лагерь затих, я увидел его у костра.

Он сидел на корточках, держа на коленях лоток. Рядом горела лучина. В руках у него была заточенная палочка, которой он аккуратно, как хирург, выбирал из песка мельчайшие золотые чешуйки.

Я подошел тихо, сел рядом на бревно.

Ермолай даже не вздрогнул. Только покосился на меня глазом и продолжил работу.

— Добрый вечер, — сказал я.

— И вам не хворать, Андрей Петрович, — ответил он хриплым, прокуренным басом.

— Хорошо работаешь, Ермолай. Руки правильные.

Он хмыкнул, не отрываясь от лотка.

— Руки как руки. Жрать хотят, вот и работают.

— Откуда у тебя это? — спросил я прямо. — Так лоток крутить за три дня не научишься. Опыт видно.

Ермолай замер. Положил веточку. Посмотрел на огонь.

— Был опыт, — неохотно сказал он. — На казённых приисках. Десять лет горбатился.

И как там?

Он сплюнул в костер.

— Ад там, Андрей Петрович. Настоящий ад. Людей за скот держат. Норма такая, что сдохнуть проще.

Он помолчал, ворочая палкой угли.

— Там же как работают⁈ Надсмотрщики ходят с плетками. Чуть что не так — по хребту. Утаил крупинку — запорют до смерти. Золото там кровью пахнет. Я видел, как мужики кору жрали с голодухи, а золото в казну пудами сдавали.

Голос его стал глухим.

— Я знал, что можно лучше. Видел, как песок идет. Чувствовал, где жила. Но попробуй скажи мастеру или приказчику. «Ты кто такой, смерд, чтоб меня учить?». И плетью поперек хари. Вот, память осталась. За то, что подсказал штейгеру, где шурф бить. Он меня сапогом в лицо, а сам потом в том месте самородок с кулак поднял. Мне — шиш, ему — премия.

Он повернулся ко мне. В глазах стояла такая тоска и злость, что мне стало не по себе.

— Я думал, везде так. Что мы для господ — мясо. А тут…

Он обвел рукой лагерь.

— Тут вы Семёна учителем поставили. Ваньку. Петруху. Они ж такие же, как я. Лапотники. А ходят — грудь колесом. Их слушают. Им верят.

Я сидел и молчал. Что тут скажешь? Сказать: «Да, я хороший барин»? Глупо и пошло. Сказать: «Терпи, казак»? Еще глупее.

Иногда молчание — это лучший ответ.

— Здесь по-другому, Ермолай, — сказал я наконец. — Здесь золото пахнет работой, а не кровью. И если ты знаешь, как лучше — говори. Я услышу. Семён услышит. Игнат услышит.

Он посмотрел на меня недоверчиво. Привычка ждать удара въелась в него глубоко.

— И плетью не дадут?

— Не дадут. А если дадут — скажешь мне. Я тому сам нос сверну.

Ермолай вдруг улыбнулся. Криво, но искренне.

— Добро, Андрей Петрович. Я запомню.

На следующий день я подошел к Семёну.

— Семён, принимай назначение. Ставлю к тебе Ермолая помощником.

Семён удивился.

— Да он же новенький, Андрей Петрович! Без году неделя!

— Он мастер, Семён. У него глаз — алмаз, а руки золотые. Он тебе фору даст. Присмотрись к нему. И не дави. Дай ему волю. Пусть покажет, что умеет.

И это сработало.

Ермолай, получив хоть какое-то доверие, расцвел. Он не командовал, нет. Он просто встал рядом с новичками и начал работать. Молча и спокойно.

Новички смотрели на него и пытались повторять. И у них получалось.

К концу недели бригада Семёна, где «запевалой» стал Ермолай, выдала рекордную выработку. Чистейший шлих, ни пылинки в отвале.

Вечером, сидя на крыльце конторы с кружкой чая, я наблюдал за лагерем.

Там, у костра, сидели мои старожилы. Семён, Петруха, Ванька, Егор. И рядом с ними — Ермолай. Они о чем-то спорили, смеялись, рисовали прутиком на песке схемы шлюзов.

Между ними стерлась грань «учитель — ученик». Теперь это была стая. Единый организм, спаянный общим делом.

У Семёна спина распрямилась. У Петрухи пропал этот напускной фельдфебельский гонор, появилась спокойная уверенность.

Я смотрел на них и чувствовал странное щемящее чувство в груди. Не гордость за себя — мол, какой я молодец, организовал всё. Нет.

Я гордился ими.

Этими мужиками, которые еще вчера были ничем. Пылью под сапогами империи. А сегодня они стали Мастерами. Людьми, у которых есть достоинство. Которые знают себе цену.

И это, наверное, было важнее всего золота, что они намоют для Николая Павловича. Золото можно потратить, пустить на пушки или балы. А люди… Люди с расправленными плечами — это фундамент, на котором можно построить что угодно. Даже новую Россию.

— Ну что, Андрей Петрович, — подошел Игнат, садясь на ступеньку ниже. — Вроде получается?

— Вроде получается, Игнат, — кивнул я. — Волки растут. Зубы режутся.

— Николай Павлович доволен будет?

— Если не дурак — будет. А он не дурак.

Глава 12

Вторая неделя подошла к концу, и я вдруг поймал себя на мысли, что лагерь перестал скрипеть, как несмазанная телега. Исчезли крики, бестолковая беготня и то выражение лица у новичков, которое бывает у телёнка перед новыми воротами. Механизм притёрся.

Я стоял на крыльце конторы, потягивая уже остывший травяной сбор, и наблюдал.

Внизу, у реки, Семён расхаживал вдоль шлюзов. Раньше он метался от одного к другому, хватаясь за голову, а теперь двигался степенно, заложив руки за спину, словно помещик, осматривающий владения. Он лишь изредка кивал или указывал пальцем и работа кипела. Парни уже не лупили лопатами по воде, поднимая брызги до небес. Ритм. Самое главное в любой работе — поймать ритм.

Чуть дальше, у бутары, царствовал Петруха. Этот вообще вошел во вкус. Он что-то объяснял двоим крепким парням, тыча в привод. И не орал, как в первые дни, а говорил что-то веское, рубя ладонью воздух. Те слушали, открыв рты. Я даже усмехнулся: гляди-ка, вчерашний босяк теперь читает лекции по механике. Причем с таким видом, будто сам эту бутару изобрёл, а я с Архипом так, рядом постояли.

Михей со своей группой вообще исчез с горизонта — они ушли в дальние шурфы. Но оттуда не доносилось ни ругани, ни треска ломаемого крепежа. Тишина и редкий стук кайла. Михей — мужик молчаливый. Если он молчит — значит, дело идёт. Если бы там косячили, он бы уже пришёл ко мне за новой лопатой взамен сломанной об чью-то спину.