Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 29

Архип, старый медведь, сгреб Кузьмича в охапку и начал тискать, приговаривая: «Пошла, родимая! Пошла!»

Я стоял и улыбался как идиот. Усталость навалилась гранитной плитой, но это была счастливая усталость.

Я нашел глазами Черепановых.

Ефим стоял чуть в стороне, вцепившись в плечо сына. Он смотрел на машину, и по его закопченным щекам текли слезы. Он их не вытирал. Он просто смотрел на творение своих рук, которое было совершенством. Крепостной мужик, который всю жизнь ковырялся в железе по указке барина, вдруг понял, что создал чудо.

Мирон что-то шептал ему, улыбаясь во весь рот:

— Тятя… Тятя, гляди… Мы сделали… Серийно, тятя! Как из пушки ядра! Один к одному!

Я подошел к ним.

Шум вокруг стих, словно люди почувствовали момент.

Я положил руки им на плечи. Тяжело и веско.

— Ефим Алексеевич. Мирон Ефимович.

Ефим вздрогнул, повернул ко мне мокрое лицо. Он попытался спрятать глаза, отвернуться, стыдясь своей слабости, но я сжал плечо крепче, не давая уйти.

— Не прячь глаза, мастер, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Тебе стыдиться нечего.

Я кивнул на дымящего паром зверя.

— Это ваша машина, Черепановы. Не моя. Я дал идею, я дал чертежи, я орал и топал ногами. Но железо — ваше. Душа в ней — ваша. Вы её родили.

Ефим всхлипнул, уже не скрываясь.

— Андрей Петрович… Да как же… Мы ж только…

— Вы построили первый в России серийный механический транспорт, — перебил я его. — И если когда-нибудь историки напишут про это — а они напишут, я обещаю, — то там будут стоять ваши имена. Черепановы. Запомните этот день. Сегодня вы перестали быть просто механиками. Сегодня вы шагнули в историю.

Я отпустил их плечи и отступил на шаг.

— А теперь — всем шампанского! — рявкнул я. — Или водки! Или кваса! Чего там у нас есть⁈ Гуляем, мужики! Заслужили!

Мы вернулись к себе. Солнце медленно катилось за кромку леса, превращая небо над Лисьим Хвостом в расплавленную медь.

Я сидел на крыльце конторы, вытянув гудящие ноги, и смотрел на закат. В руках дымилась кружка с крепким чаем. Рядом, на перилах, пристроилась Аня. Она молчала, и это было лучшее молчание в мире — то, когда не нужно заполнять пустоту бессмысленными словами. Мы просто были здесь, в моменте, когда грохот молотов в кузнице Архипа наконец стих, а «Ерофеич» остывал под навесом, щелкая металлом.

Тишину нарушил шорох. Едва слышный, словно сухая ветка хрустнула под лапой осторожного зверя.

Из-за угла конторы вынырнул Фома. Он двигался так, как умеют только люди, прожившие в лесу больше, чем в избах — плавно, без лишних рывков, словно перетекая из тени в тень. Он подошел к крыльцу, кивнул мне, потом Ане, и сел на нижнюю ступеньку.

Долго молчал. Вертел в руках травинку, глядя куда-то в сторону кузницы, где остывали формы для новых траков. Я не торопил. Фома не из тех, кто болтает попусту. Если пришел — значит, накипело.

— Андрей Петрович, — наконец произнес он, не оборачиваясь. Голос у него был задумчивый, с той особой хрипотцой, которая появляется после долгого молчания. — Я вот всё думаю…

Он запнулся, подбирая слова.

— О чем думаешь, Фома?

— О машинах этих, — он мотнул головой в сторону навеса. — Ну, построите вы пять этих Ерофеичей. Ну, десять. Архип вон грозится, что если поднажать, то и дюжину к весне осилят. А дальше-то что?

Он повернулся ко мне, и в глазах его я увидел не сомнение, а искреннее непонимание. То самое, крестьянское, практичное: зачем городить огород, если урожая на всех не хватит.

— Кому столько, Андрей Петрович? — продолжил он, загибая пальцы. — У нас приисков — раз-два и обчелся. Заводов — три-четыре, если с демидовскими считать. Дорог — полторы колеи, да и те мы сами накатали. Куда их девать-то, железки эти? Солить?

Я усмехнулся. Вопрос был правильный. Фома видел мир так, как видит его охотник: вот моя делянка, вот моя тропа и мой капкан. Зачем мне десять капканов, если тропа одна?

— В городе, говорят, купцы как увидели вас на нем, до сих пор косятся как на бесовские колесницы, — добавил он. — А вы их лепите, как пирожки.

Я отхлебнул чай. Он был горячим, обжигал губы, но сейчас это было приятно.

— Фома, — сказал я, глядя на вершины сосен, уже почерневшие на фоне заката. — Ты когда-нибудь видел, как муравьи строят муравейник?

Фома хмыкнул.

— Видал, конечно. Чай, не слепой. Тут за ручьем есть один, высотой мне по пояс будет.

— И как они строят?

— Да как… Бегают, суетятся. Каждый свою иголку тащит.

— Вот именно. Каждый муравей тащит одну маленькую, никчемную иголку. И ему, наверное, кажется, что смысл его жизни — именно эта иголка. Дотащить, бросить, побежать за новой. Но муравейник, Фома — это не куча иголок. Это система. Это город. У него есть вентиляция, есть склады, есть ясли, есть грибные сады глубоко под землей. Он живет, дышит, защищается от врагов и растет. И ему всегда, слышишь, всегда нужны новые дороги.

Фома почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Красиво говорите, Андрей Петрович. Про грибы у муравьев я не знал, врать не буду. Но мы-то не муравьи. И железо наше потяжелее иголки будет.

Я понял, что свернул не туда. Метафоры — это для салонов. Здесь, на уральской земле, нужен язык фактов. Язык пользы.

— Добро, давай проще. Забудь про муравьев. Посмотри на свои сапоги.

Он недоуменно глянул на свои добротные, смазанные дегтем сапоги.

— Ну, сапоги. Крепкие.

— А теперь представь, что я дам тебе такие сапоги, в которых ты не будешь уставать. И которым плевать, что у тебя под ногами — топь, снег по пояс, бурелом или камни острые.

Фома прищурился.

— Вездеход — это не телега, Фома. И не замена лошади. Это свобода. Понимаешь? Это возможность быть в любой точке тайги в любое время года. Сегодня ты здесь, завтра — за сто верст. Зимой, когда волки боятся из логова нос высунуть. Весной, когда распутица такая, что телега по ось тонет, а лошадь ноги ломает. Летом, когда болота непроходимые. Осенью, по первым заморозкам. Пока другие сидят и ждут, когда дорога просохнет или зимник встанет, мы уже там. Мы уже работаем.

Он слушал внимательно, впитывая каждое слово. Я видел, как меняется его лицо. Следопыт, который всю жизнь мерил расстояние шагами, усталостью и стертыми ногами, вдруг начал осознавать масштаб.

— В любое время… — прошептал он, словно пробуя слова на вкус. Это сочетание было для него новым, непривычным, но явно вкусным.

— Да, в любое время года. И в любую погоду. Князь пошлет наших учеников на Алтай, — я махнул рукой на восток, туда, где небо уже стало темно-синим. — Как они туда доберутся, Фома? На лошадях? Это сколько ж они ехать будут. Обозы, кормежка, падеж скота, разбойники. Пока доедут — половину растеряют, а сами вымотаются так, что кайло в руках не удержат.

Я наклонился к нему ближе.

— А на вездеходах они намного быстрее доберутся, Фома! И привезут с собой всё: бутару, шлюзы, помпы, наш инструмент, провиант на первое время. Они не будут надрываться, таща это на своем горбу. Они приедут туда не как беглые каторжники, а как хозяева. С силой, с машинами и огнем.

Фома молчал. Потом поднял взгляд на «Ерофеича», темнеющего под навесом. Теперь он смотрел на него иначе. Не как на причуду барина, а как на… оружие. Инструмент, меняющий правила игры.

— Значит… — он кашлянул, прочищая горло. Голос его стал тише. В нем зазвучало что-то новое — не удивление, а уважение к замыслу, который оказался больше его собственной жизни. — Значит, не для нас строим, Андрей Петрович? Не для себя, чтоб задницу в тепле возить?

Он обвел рукой двор, тайгу, горизонт.

— А для всей Империи?

— Для людей, Фома, — поправил я его мягко. — Империя — это карта на стене у Князя. А мы строим для людей. Для тех, кому нужно жить и работать там, где нет дорог. А дорог у нас, сам знаешь, нет почти нигде. У нас направления. И мы даем возможность эти направления покорить.