Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 8

— На наковальню!

Клещи ухватили раскаленный металл. Жар ударил в лица, заставив толпу отшатнуться.

И начался танец.

Я видел, как работают местные. Много суеты, много лишних ударов, много крика. Архип работал молча. Он взял тяжелый ручник, кивнул молотобойцам.

— Раз-два… Бей!

Удар. Поворот. Удар. Поворот.

Он не бил «примерно». Он бил туда, куда наметил. Он формировал металл, как скульптор глину. После каждых десяти ударов он поднимал руку:

— Стоп!

Хватал шаблон — вырезанную из жести форму — и прикладывал к горячему металлу.

— Мало. Еще проход.

Заводские кузнецы стояли, открыв рты. Они такого не видели. Для них ковка была борьбой, дракой с непокорным железом. Для Архипа это была математика. Геометрия в огне.

— Ты гляди, Степаныч… — шептал один из местных стариков. — Он же её не мнет… Он её вытягивает… Как тесто…

— Лекало прикладывает… Ишь ты… — вторил ему другой. — Не на глаз…

Прошел час. Второй. Третий. Пот лил с Архипа ручьями, рубаха прилипла к спине, мышцы бугрились под кожей, как канаты. Но он не сбавлял темп. Его движения были экономными. Никаких лишних взмахов.

— Шейку чистовую давай! — хрипел он. — Аккуратно, не пережми! Тут волос ловить будем!

Через шесть часов, когда солнце уже начало клониться к закату, он опустил молот.

— Остывать, — выдохнул он, вытирая лицо подолом рубахи. — В золу её. Медленно чтоб. Напряжение снять.

Перед нами лежала ось. Идеально ровная, блестящая окалиной, хищная и красивая в своей завершенности. Она была тоньше прежней чугунной дуры процентов на двадцать, но я знал — она выдержит слона.

Местные стояли кругом. Молчали.

Один из молодых, рыжий парень с веснушками и обожженными руками — Гришка, кажется — несмело шагнул вперед. Протянул руку, но не коснулся, боясь обжечься. Просто провел ладонью над горячим металлом, чувствуя его исходящую мощь.

— Дядь Архип… — тихо спросил он. — А она… не лопнет? Тонкая больно.

Архип усмехнулся. Широко, устало, но по-доброму. Злость ушла вместе с потом. Осталась только гордость мастера, который сделал работу хорошо.

— Не лопнет, малой. Это сталь. Правильная сталь. Она пружинить будет, играть, но не сломается. Чугун — он дурак, он твердый, но хрупкий. А сталь — она умная.

Он взял линейку и приложил к остывающей оси.

— Гляди. Зазор — волосок не пролезет. Как в аптеке.

Заводские загалдели. Они обступили ось, трогали лекало, которое лежало на верстаке. Щупали инструмент Архипа.

— А это зачем, дядь Архип? Кернер этот? — не унимался Гришка, разглядывая инструмент.

— А чтоб не врать себе, — ответил кузнец. — Глаз — он и ошибиться может, Гриша. Ему то солнце в зенит, то муха в веко, то вчерашний штоф мерещится. А линейка — она не врет. Шаблон — вот твой друг. А «на глазок» только… — Архип махнул рукой.

— Научишь? — вдруг выпалил парень. — Вот так… по разметке? По линейке? А то меня дед Савва все «чутьем» учит, а у меня чутьё только на то, когда каша в столовой подгорает.

Толпа хохотнула, но беззлобно. Лед треснул.

Архип посмотрел на парня. Потом на меня. Я едва заметно кивнул.

Он положил тяжелую руку на плечо Гришке.

— Научу, малой. Отчего ж не научить. Коли руки не из… хм… пояса растут, и голова варит. Приходи завтра. Будем из тебя человека делать, а не коновала.

Илья Кузьмич стоял в стороне, одинокий и понурый. Он понимал: только что, на его глазах, власть в цехе сменилась. Без драки, без криков. Просто один мастер сделал то, чего не смог другой. Железо выбрало сильного.

Я стоял в тени колонны, прислонившись спиной к холодному камню, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это было лучше, чем победа над Демидовым. Лучше, чем деньги Оппермана.

Мы пробили брешь в стене. В стене недоверия, ксенофобии и лени. И сделали это самым надежным способом — показали класс.

— Ну что, Архип, — сказал я тихо, когда мы вышли на воздух. — Вот ты и атаман.

— Иди ты, Андрей Петрович, — беззлобно огрызнулся он, но я видел, что он доволен, как кот, обожравшийся сметаны. — Атаман… Учитель я теперь. Вон, сопляков полон цех, глаза горят. Придется линейки заказывать. Много линеек.

— Закажем, — усмехнулся я. — Хоть вагон. Главное, чтобы мерили правильно.

Невьянский завод гудел, как разворошенный улей, у которого вынимали соты. Напряжение в воздухе можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Три недели. Двадцать один день бесконечной, изматывающей борьбы с энтропией, привычками и вековым русским «авось». Мы вычистили авгиевы конюшни, выгнали самых отъявленных лодырей и воров, но главное сражение было впереди.

Сегодня был день «Х». Большая плавка.

Я стоял посреди цеха, чувствуя себя дирижером оркестра, где вместо скрипок — тигли, вместо барабанов — молоты, а музыканты еще вчера играли на ложках и свистели в бересту.

Атмосфера была наэлектризована. Раевский носился между лабораторией и весовой, как ужаленный в одно место заяц. Белый фартук на нем уже не был белым, очки съехали на кончик носа, а в глазах горел тот самый безумный огонь, который бывает у ученых перед открытием чего-то важного или просто взрывом лаборатории.

— Андрей Петрович! — крикнул он, подлетая ко мне с журналом наперевес. — Шихта готова! Кремнезем в норме, фосфор убрали, марганец… Марганец, Андрей Петрович, как в аптеке! Несколько раз перемерял!

— Выдыхай, Саша, — усмехнулся я, хлопая его по плечу. — А то лопнешь. Весы проверил?

— Дважды! Нет, трижды! Сам калибровал эталонными гирьками!

Архип, примчавшийся вчера из Волчьего лога на «Ерофеиче» (наш вездеход теперь курсировал между заводами как рейсовый автобус, пугая до икоты ямщиков и вызывая священный трепет у местных жителей), стоял возле горнов. Вид у него был монументальный. Он с любовью оглаживал бока новых тиглей, которые сам же и лепил, обжигал трое суток, не спавши, и привез, завернутыми в войлок, как младенцев.

— Ну что, Архип, не треснут? — спросил я, подходя ближе.

— Обижаете, Андрей Петрович, — пробасил кузнец, не отрывая взгляда от глиняных сосудов. — Глина наша, белая, с графитом толченым. Звонкая, как колокол. Я их на сухую простучал — поют! Температуру выдержат, хоть чертей в них вари.

Но самым удивительным было не это. Самым удивительным был Илья Кузьмич.

Старый мастер, который еще недавно готов был утопить меня в шлаке, теперь развил такую бурную деятельность, что молодым оставалось только завидовать. Видимо, то, что я не стал его уничтожать перед Демидовым, а дал шанс сохранить лицо (и должность), переключило в его голове какой-то важный тумблер. Да и то, что условно поменялся вектор авторитетов, тоже имело место быть. Он понял: либо он с нами, либо он на свалке истории. И старый лис выбрал первое.

Кузьмич орал на подручных, размахивая руками, но теперь в его лексиконе появились новые, пугающие мужиков слова.

— Куда прешь, орясина⁈ — гремел он на парня с тачкой. — Сказано тебе — взвесить! Записать! А потом сыпать! Ты мне тут «на глазок» даже соль в суп не сыпь, понял⁈

— Понял, Илья Кузьмич… — лепетал парень, пятясь к весам.

— То-то же! У нас тут наука, мать вашу, а не богадельня!

Я смотрел на это и не мог сдержать улыбки. Переобулся старик в прыжке, виртуозно переобулся. Но главное — он работал. И работал на совесть, потому что теперь видел смысл, да и пути обратного не было.

Рядом со мной появилась Аня, с папкой чертежей под мышкой. Она модернизировала прокатный стан в соседнем цехе.

— Нервничаешь? — тихо спросила она, подойдя ко мне вплотную.

— Честно? — я выдохнул. — Как перед экзаменом по анатомии. Только там, если завалишь, можно пересдать. А тут, если мы сейчас выдадим брак, если сталь выйдет «кипящей» или хрупкой… Вся моя репутация полетит к чёртовой матери. И Кузьмич со своей «гвардией» вернутся к своим «окаянным очам» и плевкам в тигель на удачу. Скажут: «Видали? Барин поигрался, а железо-то не обманешь!».