Запретная для Севера (СИ) - Гесс Ария - Страница 14

— Что изменилось? — раздается низкий, отстраненный голос, словно он вовсе не вопрос задает.

Но он и не задает… этот человек всегда и все знает.

— Мне нужна власть.

Он усмехается.

— Этого у меня полно, Северин. Вопрос в том, как ты ею распорядишься. Надеюсь, дело не в девчонке?

— Это касается только меня и моей семьи. Девчонка лишь разменная монета между нашими кланами, от которой я давно отказался.

Он тяжело вздыхает, а потом коротко заключает:

— Завтра прилетай по адресу, который тебе отправят. Я представлю тебя всем.

Вызов завершается, а я стою и ещё долго думаю над тем, на что подписался.

Я не хотел вступать в мир криминала, войн и кланов, но мне не оставили выбора.

Если я хочу спасти тех, кто мне дорог, если хочу, чтобы мое мнение учитывалось в стратегически важных для меня моментах, мне нужна власть.

А если нужна — я получу ее, даже если для этого придётся стать главой мафии Севера.

Только в этом случае я смогу заставить Архарова отпустить Елену без кровопролитий, а отцу приказать расторгнуть помолвку Германа и Серафимы. Только в этом случае я смогу сдержать слово, которое дал девушке и самому себе.

Серафима

Одну неделю спустя

Окно спальни выходит на море. Здесь всё чужое: язык, люди, запах, энергетика. Но несмотря на то, что я физически далеко от дома, большая часть меня осталась там, в хаосе волнений и тревог.

Я только и делаю, что волнуюсь о маме и о том, что он обещал вернуть ее…

В любом случае все мысли приводят к нему… Словно наваждение. Словно напасть какая-то, холера! Помню его взгляд, когда мы прощались… он тоже не хотел этого… Отпускать меня. Почему-то я уверена в этом.

Но и он, и я понимаем, что это не имеет никакого смысла. Через несколько месяцев я стану женой его брата. Меня выворачивает от одной только мысли, что Герман сможет ко мне прикасаться. Что у него будет на это полное право.

Моё мучительное состояние прерывается звонком телефона.

Хриплый голос отца говорит что-то, что просто не усваивается у меня в голове.

Я несколько раз переспрашиваю его дрожащим голосом, пока мои внутренности уже не начинают гореть, полыхать от боли, срывающейся в крик, направленный в потолок, когда я падаю на колени и хватаю себя за голову.

«Тело вашей матери нашли в старом заброшенном винном погребе за городом. Она мертва, дорогая…» — звенит у меня в голове одна и та же фраза… — «Мертва».

Сердце пронзает острая боль. Мне дышать тяжело, словно легкие сжали в кулак и продолжают ещё сильнее сжимать.

Хриплю, заливая пространство комнаты криками, а пол — слезами. Перед глазами возникает её лицо: такое светлое, доброе, родное… Она тянет ко мне свои теплые ладони и поправляет мои волосы. Говорит, что любит и никогда не бросит.

— Мама! — кричу, царапая лицо ногтями, чтобы унять боль внутреннюю и перевести вектор на физическую. Но это не работает…

Я ничего кроме пустоты в душе не чувствую…

Она обещала не бросать нас, но бросила.

Он обещал спасти ее, но не спас.

Теперь ее больше нет.

Я не чувствую, как собираю вещи. Как что-то на фоне говорит мне Свята. Горло сдавлено, тело будто чужое. Действую машинально.

Через несколько часов я уже сижу в самолёте, летящем обратно в родной город, и смотрю в одну точку, видя перед собой пустоту.

Похороны будут в Новосибирске. Отец сказал, что уже наказал тех, кто это сделал, и теперь мы можем вернуться…

Что касается свадьбы… Я с детства жила и мечтала услышать эту новость, думая, что это станет лучшим днём в моем жизни.

Сейчас же, услышав от отца фразу: «Свадьбы не будет», я не чувствую ничего.

Лишь боль. Лишь темноту. Лишь пустоту…

25

1 год спустя (за 6 лет до основных событий)

Серафима

— По-моему, тебе нужно сходить и развеяться, — басит сидящий возле моей кровати отец.

Неспешно поднимаюсь, поправляя черную повязку на голове, то, что каждый день напоминает мне о том, в каком мире я живу. После смерти мамы в нем остался лишь один свет — моя сестра. Мамина частичка, что так на неё похожа. Если бы не она, я бы не справилась. Не выдержала бы этого испытания судьбы.

— Кому нужно — сходит. Мне не нужно, — безжизненно отвечаю и подхожу к зеркалу, чтобы поправить покрывало, что его закрывает.

Не могу смотреть на себя. Каждый раз, когда это делаю, вижу маму, расчесывающую мне волосы.

— Серафима, прекрати! Я был терпелив к тебе и твоему горю…

Не даю ему договорить. Резко развернувшись, кидаюсь на отца, не выдерживая.

— Твоему?! Это только моё горе?! Разве она не была твоей женой? Разве ты не любил ее? Хотя о чем это я… если бы любил, не женился бы спустя полгода на другой! — толкаю его в грудь, и он, на удивление, позволяет мне это.

— Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. Как и то, как сильно я любил Елену.

— Любил, — смеюсь, словно ненормальная, и вижу ужас в его глазах.

Пусть думает, что я сошла с ума. А если ещё и винить себя в этом будет, я буду ещё счастливее!

— Ты никого, кроме своей власти, не любишь, — отворачиваюсь, сжимая силой кулаки. Да так, что ногти в кожу вонзаются и боль приносят.

— Ты сейчас не в себе. Будто не знаешь, что брак с Иванной у нас просто на бумаге. Тебе легче скидывать свое состояние на других? Я не позволю тебе стухнуть тут! — злится отец, а потом встаёт и резко дергает простыни со всех зеркал.

— Прекрати! — пытаюсь его остановить, но он непреклонен.

— Я не дам тебе сгореть в этой боли, Сима, — дергает меня за руку, а потом толкает на себя и крепко обнимает.

Слеза стекает по щеке, когда я сдаюсь и тоже обнимаю его в ответ.

— Никто не забывал твою маму, Сима. Она всегда будет жить в наших сердцах. Представь, если бы она увидела тебя сейчас. Ей было бы больно. Как и мне сейчас.

— Но она не увидит… — мои плечи сотрясаются от сдерживаемых порывов заплакать.

— Она видит. Все видит, родная.

Отец поднимает пальцами мою голову, целует лоб, а потом медленно стягивает с волос повязку.

— Это, — кивает на ткань, — не поможет тебе. Боль потери никогда не исчезнет. Со временем ты просто научишься с нею справляться. И для этого нужно постараться жить, а не закрываться от мира.

Ничего не отвечаю ему. Потому что не знаю, что ответить. Я словно не принадлежу себе. Не могу жить дальше. Не вижу себя.

— Можно? — стучится в дверь Свята, когда папа уходит.

— Входи, все равно зайдешь ведь.

— Я не одна… — протягивает мне телефон, а мне завыть хочется.

«Зачем?» спрашиваю ее одними губами, строя обреченность на лице.

«Бери»! — кивает она в ответ.

— Алло, — говорю в трубку, ожидая услышать не изменившийся, а все такой же противный голос Германа. Отличие его от того, что был год назад, лишь в том, что после смерти мамы он немного изменился по отношению ко мне. Мы часто общались по телефону, я узнала о нём много всего нового. Например, то, что в их семье любимчиком всегда был Северин, и если он оступался в каком-либо моменте, за это наказывали Германа, потому что урок он усваивал, только когда его близкие страдали. Или то, что мать отказалась от Германа, как только узнала, что у него врожденный порок сердца. И лишь со временем, благодаря мужу, смогла привыкнуть к сыну.

Все это складывалось в целостную картинку того, почему он стал таким, какой он есть сейчас. И, когда произошло горе в моей семье, он словно вмиг изменился. Он впал в ужас, увидев мои слёзы и страдания, и пообещал, что постарается сделать так, чтобы я больше никогда не плакала.

За этот год он не сделал ничего, что меня бы расстроило, но все равно… я не хочу этого брака. Проблема в том, что он теперь — хочет.

— Доброе утро, — произносит хриплый низкий баритон, от которого моё сердце тут же пускается вскачь. Не его голос я ожидала услышать…