Запретная для Севера (СИ) - Гесс Ария - Страница 36

— Снимай.

Сначала не понимаю ничего, но потом сердце останавливается. Я умираю, когда вижу, как тонкие пальцы шлюхи поддевают его боксеры и стягивают вниз. Мне понятно, какой массаж он попросит их сделать… на моих глазах.

— Хватит, — слышу отдаленно свой тихий, но при этом уверенный, голос.

— Я здесь решаю, когда хватит, Серафима, — грубо отрезает мужчина.

Мы напряженно смотрим друг на друга, а шлюха тем временем нагло смотрит мне в лицо, трогая его так, как непозволительно трогать ни одной массажистке.

— Сейчас я иду в купель. Либо меня сопровождают они, либо ты, — его взглядом можно резать металл. А в итоге разрезается на части моя душа.

— Пусть уйдут, — повторяю, замечая, как загребущие пальцы шлюх тянутся к его телу. — Пусть убираются отсюда, Северин, иначе выйду я!

— Пошли вон, — перебивает своим приказом, не отрывая от меня взгляд.

Минута, и между нами кроме разрядов высоковольтного электричества никого нет.

Северин поднимается, не стыдясь своей наготы, а я в шоке рассматриваю его тело. Напряженный, обрамленный венами член призывно пружинит, пока Северин проходит к двери в другую комнату. Видимо, ту самую парную.

— Иди за мной, — слышу хриплое и тут же семеню за мужчиной.

Когда я была обнажена, я не чувствовала настолько сильное смущение, чем сейчас, когда обнажен он.

55

Я застываю в проеме. Смотрю на то, как Северин уверенно проходит по узкой каменной плитке прямо к купели. В лампах струится теплый рассеянный свет. Желтые отблески ползут по его телу и затмевают всё вокруг. Я, как завороженная, смотрю, как он спускается по небольшой лестнице, вода окутывает его тело по пояс.

Купель сделана так, что уходит прямо в пол, чёрный мраморный камень по ее краям придает этому месту мрачности. Странно, что я не ощущаю пара или тепла от этого места…

Я не двигаюсь и едва дышу, будто стоит вздохнуть, и что-то случится. Что-то, что снова меня расстроит.

Северин шумно втягивает воздух и поворачивает ко мне голову.

— Подойди, — слышу очередной приказ.

Голос строгий, и, судя по тону, сейчас будет то, чего я точно не захочу делать.

От него сквозит угрозой. Словно подойду, и меня разорвет на части.

В груди всё трещит, нервы на пределе. Я делаю несмелый шаг, затем ещё один. Подхожу настолько близко, что босыми ступнями ощущаю холод камня, обрамляющего купель.

Он поворачивается ко мне и становится вплотную к стенке, так, что мы теперь почти одного роста. У края купели, видимо, высокие борты, потому что он стал ближе к поверхности пола, и уровень воды, раньше доходивший ему до пояса, спустился к икрам, а это значит, что возбужденным член сейчас касается меня чуть выше коленок, намеренно задевая.

Мне хочется отвернуться, спрятаться, закрыться, но он всем своим видом показывает, чтобы я смотрела лишь на него. В глаза цвета грозового неба, в которых я как в плену.

— Прикоснись, — говорит хрипло, когда я вздергиваю подбородок и встречаюсь с его взглядом.

Я медлю несколько секунд, а потом протягиваю руку и прикасаюсь к его ключице. Пальцы в местах соприкосновения начинают печь. Он закрывает глаза, словно ему больно от моих прикосновений.

Обвожу едва чувствительно шею, спускаюсь к напряженной каменной груди. Теперь мне не холодно. Я как один сплошной разгоряченный нерв. Тяжело сглатываю, когда он открывает глаза, а потом резко перехватывает мою ладонь.

— Хватит.

С трудом вздыхаю. Тело горит, а место, где он держит меня, словно кислотой плавят.

— Теперь помой меня, — говорит ещё жестче, словно я сделала сейчас что-то не так, а потом отпускает руку и отворачивается.

Он проходит к другому краю, углубляясь, и останавливается с противоположной стороны, где вода достигает его груди. Раскинув руки по кромке купели, кивает, чтобы я подошла.

По пути беру мочалку и чашу с уже разведенным мыльным раствором, от которой вкусно пахнет жасмином.

Руки дрожат, а ноги не слушаются. В голове пуще прежнего ощущается головокружение.

Он делает это специально. Пытается вывести меня на эмоции. Пытается унизить, показать, что я жива только благодаря ему.

Но разве трогать человека, по которому скучала долгие годы — мучение? Другой вопрос в том, что поступки, которые мы совершили по отношению друг к другу, никуда не денутся. Внутренние обиды не исчезнут. Основания для ненависти не испарятся.

Стараясь не думать ни о чем, я сажусь рядом с его массивной спиной и, предварительно намочив мочалку, аккуратно провожу ею по коже.

Пальцы дрожат почти так же, как и моё сердце, дико колотящееся о ребра. После того, что я пережила за эти сутки, кажется, для моего организма это слишком.

— Жестче, — грубо выдавливает он, накрывая мою руку своей и сильно надавливая, так, что я до красноты скребу его кожу.

С благодарностью выполняю его указание и, собрав всю свою ненависть, царапаю его спину, оставляя багровые отметины.

Вижу, как тяжело он дышит, как поднимаются и опускаются его плечи. Красные полосы манят к ним прикоснуться, и я делаю это. Кончиком пальцев касаюсь распухшей плоти. Он тут же напрягается.

— Разве тебе не больно? — решаю спросить вдруг.

— Там? Нет, — отвечает спокойно.

Хочется спросить, а где же тогда, если не там? В груди? В сердце, которого у тебя нет?!

Но не решаюсь.

Опускаю руку с мочалкой в купель, чтобы смыть мыло, и тут же дергаюсь. Ледяные иглы пронизывают ладони. Все мышцы сжимаются, по руке пробегает дрожь, и я чувствую, как у меня начинают болеть кости от холодной воды.

— Она же ледяная! — не знаю, чему возмущаюсь. Может, у главы севера фетиш замораживать людей?

Он молча окидывает меня изучающим взглядом.

— Разве тебе не холодно? Ты человек вообще?! — продолжаю я.

— На оба вопроса ответ «да», Серафима. Что бы ты обо мне ни думала, — хрипит, а потом, развернувшись, резко дергает меня за руку и прикладывает к своему сердцу.

Оно так бешено бьется… так же, как и мое.

— Слышишь его? Из-за него, черт возьми, ты сейчас тут, Серафима, а не гниешь под землей за свои поступки. Именно из-за этого чертового органа!

В горле кипит, меня мутит от нервов, я не знаю, что ему сказать, но он и не ждет этого.

— Продолжай, — снова отворачивается от меня.

И это к лучшему. Пускай не смотрит, не трогает, не бередит душу, не ломает меня…

Я снова через усилие окунаю руку в воду, после чего лью на него. Я глажу его шею, по-звериному мощные плечи. Ногти цепляются за рельеф мышц, пальцы не хотят отрываться, потому что по сравнению с водой его кожа кажется горячей.

Северин откидывает голову назад, его голубые глаза разгораются, и я ненавижу то, как меня тянет прикоснуться к его лицу. Погладить щеку этого хищного зверя. Самого опасного. Даже для меня.

— Зачем ты делаешь это? — спрашиваю и всё равно кладу ладонь на его щеку. Он прикрывает глаза, но не отстраняется.

— Разве ты не стояла всю ночь в холоде обнаженная?

Меня словно током бьет. Я тяжело дышу, перед глазами мутнеет.

Я уже не чувствую ледяной воды, в которой застывает моя вторая рука. От жара, который он во мне будоражит, внутри меня всё мешается, сбивается.

Моя рука начинает ощутимо дрожать, и он грубо вынимает ее.

— Ты наказываешь себя так за то, что пережила вчера я? — голос дрожит, а сердце разбивается на осколки. Мне так больно, словно каждую кость в моем теле ломают.

Он не отвечает, молча выходит из купели. Капли стекают по его массивному телу. Напряжение между его ног по мере подъема по лестнице тоже поднимается, быстро отойдя от холода. Он подходит ко мне, а я инстинктивно делаю шаг назад.

Дернув за талию, Северин буквально прибивает меня к своей груди и, подняв немного вверх, склоняется ближе. Я чувствую, как его дыхание касается самой уязвимой части шеи, и едва не закрываю глаза, чтобы не вспыхнуть, не сдаться.

56

— Ты моё самое худшее наказание, Серафима, — выдыхает он медленно и низко. — Ты. Каждую твою ошибку я переживаю вместе с тобой, ты понимаешь это? Каждый твой проступок бьет сначала по мне, и только потом по тебе.