Чужие. Променявший на чужих детей (СИ) - Альма Смит - Страница 10

— Боишься летать? — удивляюсь я. — Никогда не знала.

— Не боюсь, — отвечает он. — Просто... везу вас домой. Вдруг не понравится? Вдруг не примут? Вдруг ты снова захочешь убежать?

— Ахмед, — я накрываю его руку своей. — Я никуда не убегу. Если только ты сам не прогонишь.

— Никогда, — говорит он жестко. — Слышишь? Никогда.

Самолет идет на посадку. В иллюминаторе уже видны горы — снежные шапки, зеленые склоны, ущелья. У меня перехватывает дыхание. Я не видела их три года. И только сейчас понимаю, как скучала.

— Смотри, Аниса, — я показываю в окно. — Это горы. Наши горы.

— Ого, — дочь прижимается носом к стеклу. — Они большие. Выше домов?

— Выше, солнышко. Намного выше.

— А мы туда пойдем?

— Обязательно, — отвечает Ахмед. — Я вас свожу. Там такие места... красивее, чем в кино.

Аэропорт встречает нас теплым ветром и ярким солнцем. Я стою на трапе и вдыхаю этот воздух — горьковатый, пряный, пахнущий степью и свободой. Тот самый воздух, которым я дышала, когда была счастлива.

— Ну как? — тихо спрашивает Ахмед, подходя сзади.

— Дышу, — отвечаю я.

Он берет Анису на руки, и мы идем в здание аэропорта. В зале прилета нас встречают. Много людей. Я узнаю тетю Ахмеда, его двоюродных братьев, каких-то дальних родственников, чьи имена уже стерлись из памяти. И Зарему — она стоит впереди всех, прижимая руки к груди, и плачет.

— Аниса, — шепчет она, когда мы подходим. — Внученька моя...

Аниса смотрит на нее с любопытством, потом переводит взгляд на меня.

— Мама, это та бабушка, которая приходила? — спрашивает она шепотом.

— Да, солнышко. Это твоя бабушка Зарема. Папина мама.

Аниса тянется к ней. Зарема берет ее на руки, прижимает, целует в обе щеки и снова плачет.

— Какая же ты красивая, — приговаривает она. — Вылитая мама. И папа. И наш род. Ай, красавица!

Родственники обступают нас, здороваются, кто-то дарит Анисе цветы (она счастлива), кто-то сует мне в руки пакеты с угощением. Я чувствую себя немного потерянной в этом водовороте, но Ахмед держит меня за руку и не отпускает.

— Все хорошо, — шепчет он. — Я рядом.

Мы выходим из аэропорта. На парковке стоит целый кортеж — черные джипы, сверкающие на солнце. Ахмед сажает нас в один из них, и мы едем в город.

Грозный встречает нас белыми башнями, мечетью, сверкающей золотом, широкими проспектами. Аниса крутит головой, пытаясь все рассмотреть.

— Мама, а где горы? — спрашивает она. — В самолете были, а здесь нет.

— Они вокруг, — объясняю я. — Просто город в долине. А горы — вот они, смотри.

Я показываю вдаль, где за крышами домов виднеются синеватые вершины. Аниса смотрит завороженно.

— Красиво, — говорит она. — Как в сказке.

Мы подъезжаем к дому. Тому самому, где мы жили с Ахмедом. Двухэтажный дом с большим двором, увитым виноградом. Я смотрю на него, и сердце сжимается. Здесь все напоминает о прошлом. О счастье. О боли.

— Зайдем? — спрашивает Ахмед осторожно.

— Зайдем, — киваю я.

Внутри все почти не изменилось. Та же мебель, те же шторы, тот же запах — дома, уюта, детства Ахмеда. Зарема все подготовила — в комнате, где мы раньше спали, теперь детская кроватка, игрушки, книжки.

— Это моя комната? — Аниса вбегает и замирает. — Мама, смотри, тут зайчики на стенах!

— Твоя, — улыбается Зарема. — Я сама клеила обои. Нравится?

— Очень! А это что? — она показывает на большую коробку.

— Открой, — подсказывает Ахмед.

Аниса открывает. В коробке — куклы, конструктор, и сверху — огромный плюшевый барс. Белый, с голубыми глазами.

— Это барс, — объясняет Ахмед. — Символ наших гор. Хранитель. Он будет тебя охранять.

— Ух ты! — Аниса прижимает барса к себе. — Спасибо, папа!

Вечером мы сидим во дворе. Зарема накрыла огромный стол — плов, долма, овощи, зелень, лепешки. Пришли родственники, соседи, кто-то с детьми. Аниса уже вовсю играет с ними в догонялки, хохочет, падает в траву.

Я смотрю на это и чувствую, как внутри отпускает. То, чего я боялась — осуждения, косых взглядов, шепотков за спиной — не происходит. Люди здороваются со мной тепло, кто-то обнимает, кто-то говорит, как рады, что я вернулась.

— Они ничего не знают? — спрашиваю я Ахмеда тихо.

— Знают, — отвечает он. — Я все рассказал. Как только Аслан сел, я собрал родню и объяснил, как было. Сказал, что ты ни в чем не виновата. Что это я дурак, что не нашел способа защитить тебя иначе.

— И они поверили?

— Это моя родня, — пожимает плечами. — Они мне верят. И тебе рады. Потому что знают: ты мать моей дочери. А это главное.

К нам подходит Зарема, садится рядом.

— Сумая, дочка, — говорит она. — Я хочу тебе кое-что показать.

Мы идем в дом. Она ведет меня в свою комнату, открывает шкаф и достает сверток. Внутри — платье. Белое, расшитое золотом, с длинными рукавами и высоким воротом. Традиционное свадебное платье.

— Это мое, — говорит Зарема. — В нем я выходила замуж за отца Ахмеда. Я хранила его для невестки. И когда вы поженились в первый раз, я хотела тебе его отдать, но ты сказала, что хочешь современное платье. Я не настаивала. Но сейчас... может, наденешь? Во второй раз?

Я смотрю на платье. Золотое шитье переливается в свете лампы. Красивое. Настоящее.

— Зарема, — шепчу я. — Я даже не знаю, будет ли второй раз.

— Будет, — уверенно говорит она. — Я мать, я чувствую. Ахмед без тебя не жил эти три года. Он просто существовал. А теперь — ожил. Ты ему нужна. И вы нужны друг другу. Не тяните, дочка. Жизнь короткая.

Я обнимаю ее. Крепко, как родную мать.

— Спасибо, — шепчу я. — За все.

— Иди, — она гладит меня по голове. — Иди к нему. А платье пусть пока повисит. Дождется своего часа.

Я выхожу во двор. Уже темнеет, зажигаются фонари, где-то играет музыка. Ахмед сидит в беседке, смотрит на звезды. Я сажусь рядом.

— Устала? — спрашивает он.

— Нет. Просто... думаю.

— О чем?

— О том, что я три года боялась сюда возвращаться. А сейчас сижу и чувствую, что это — дом. Странно, да?

— Не странно, — он берет мою руку. — Это и есть дом. Твой. Наш. Анисин.

— Ахмед, — я смотрю на него. — А если у нас получится? По-настоящему?

— Получится, — отвечает он просто. — Потому что мы оба этого хотим. Потому что мы прошли через ад и остались живы. Потому что у нас есть Аниса. И потому что я тебя люблю. Очень.

— Я тебя тоже, — шепчу я. — Очень.

Он целует меня. Долго, нежно, так, что звезды начинают кружиться над головой. Где-то вдалеке смеется Аниса, пахнет зеленью и вечерней прохладой, и я понимаю: я вернулась. Домой.

— Пойдем, — говорит Ахмед, отрываясь от моих губ. — Надо дочку укладывать.

Мы идем во двор, где Аниса уже клюет носом в обнимку с барсом. Зарема сидит рядом, укрывает ее пледом.

— Спит, — шепчет она. — Умаялась, бедная.

Ахмед берет дочь на руки, несет в дом. Я иду следом. Мы укладываем ее в новую кроватку, поправляем одеяло, целуем в теплую щеку.

— Сладких снов, принцесса, — шепчет Ахмед.

Выходим в коридор. Он притягивает меня к себе.

— Твоя комната — там, — кивает на дверь в спальню. — Моя — рядом. Но я очень надеюсь, что ты не будешь против, если я останусь с тобой сегодня.

Я смотрю на него. В полумраке коридора его глаза кажутся черными, бездонными.

— Не буду против, — отвечаю я.

Мы заходим в спальню. Здесь все по-прежнему — та же кровать, тот же туалетный столик, даже мои духи остались на полке. Я подхожу, беру флакон, открываю. Запах — тот самый. Словно время остановилось.

— Я их не трогал, — тихо говорит Ахмед. — Не мог заставить себя выбросить.

Я оборачиваюсь. Он стоит у двери, и в его глазах — столько боли, столько надежды, что у меня сжимается сердце.

— Иди сюда, — зову я.

Он подходит. Я кладу руки ему на грудь, чувствуя, как сильно бьется его сердце.

— Три года, — шепчу я. — Три года я думала, что ненавижу тебя. А на самом деле...