Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин - Страница 11

После его ухода мать и отец, держа в руке дымящуюся сальную свечу, на цыпочках спустились по лестнице. Они выглядели озадаченными, но ничего не сказали. Мать, казалось, догадалась, что произошло.

Все церковники одинаковы. Она говорила это достаточно часто.

*

Симон спешил по переулку, полному винных лавок, борделей и лотков лудильщиков. Приближался вечер, час Дьявола. Мимо со скрипом проехала воловья повозка, и он вжался в дверной проем. Шлюхи приняли это за приглашение, спутав его с епископом, и одна из них обнажила перед ним грудь и предложила соитие у стены за три денье.

Он оттолкнул ее с гневным криком. У нее было гнилое дыхание и плохие зубы, как у демона. «Я выставил себя на всеобщее посмешище; монах, сраженный женщиной, — лихорадочно думал он. — Я посвятил свою жизнь созерцанию божественного, а вместо этого уставился на лоно, как развратник».

Что там святой Августин говорил о женщине? «Врата, которыми входит Дьявол». Она — искусительница, посланная Люцифером, чтобы совратить мужчину с его совершенного пути. В таком случае Фабриция была совершенным демоном: огненноволосая, стройная и спелая, как подбитый фрукт.

Он прошел мимо человека, лежавшего на улице, ослепленного в наказание за какое-то преступление. Его пустые глазницы были ужасны на вид, и он сидел в грязи сточной канавы, протянув руку и прося милостыню. Маленькие мальчишки мучили его ради забавы; они щипали и били его, пока он ярился на них и тщетно пытался поймать, что, конечно, делало игру еще увлекательнее.

Симон увидел в нем себя: слепого, пресмыкающегося, жалкого, терзаемого Лукавым ради потехи. «Я должен это прекратить».

Он схватил одного из мучителей несчастного за ухо и отчитал мальчишку во имя Церкви. Нашел в кошельке несколько монет и отдал нищему. Тот, без сомнения, был вором — или когда-то им был, — но заплатил свою страшную цену, и у Симона не хватило духу смотреть, как он страдает дальше. Все равно он недолго протянет на улице.

Он вернулся в монастырь поздно, когда колокола звонили к вечерне. Он опоздал и удостоился укоризненных взглядов своих братьев.

Дьявол оставался его спутником всю ночь — и в часовне, и в постели. Он плел влажные сны о Фабриции и раздевал ее во сне. Он чувствовал ее дыхание на своем лице, сладкое, как земляничное вино; ее волосы пахли летом, а его рука обвивала ее талию, мягкую и податливую. Наконец, в каком-то рваном обрывке сна он увидел ее лежащей нагой в васильковом поле и попытался подойти к ней. Но кто-то оттащил его прочь. Мужской голос назвал его имя.

Это брат Гриффиус тряс его, будя на утреню и хвалы. Его рука виновато скользнула к паху. Он в темноте натянул рясу, отчаявшийся, изнывающий от желания и стыда.

Свечи колебались на сквозняках темных хоров, освещая библию ризничего, отбрасывая длинные тени его братьев-монахов в капюшонах и резных святых над их головами. Ряды святых стояли против него во мраке.

Его губы шевелились, повторяя слова псалмов и ответов, а он чувствовал ее теплое дыхание даже в этой холодной, темной часовне, ощущал вкус соленого пота на ее затылке. Это был всего лишь сон, но воспоминания о нем были такими же яркими, как если бы все было наяву; такими реальными, что он верил, что в этот самый миг она тоже сидит на своем соломенном тюфяке, видя его лицо так же ясно, как он видел ее. Невозможно было представить, что он мог сотворить такой сокровенный миг, а она его не почувствовала.

После службы он с нетерпением вернулся в свою келью, надеясь на скорое возвращение к своему влажному и соленому сну и к Фабриции Беренжер. Но сон — не место; он не мог вернуться. Вместо этого он пролежал без сна всю долгую ночь и молил Бога избавить его от искушения, а затем напомнил себе, что всякая душа закаляется в огне. Как он мог избежать того, что должен вынести каждый человек, если хочет спастись?

Что ему было делать? Если он не вернется, это будет означать, что Дьявол победил. Если вернется — его душа окажется в смертельной опасности. Сможет ли он еще доказать свою достойность своему Богу? Он ворочался до тех пор, пока первый сальный свет зари не пополз по полу его кельи. Новый день еще никогда не был так желанен.

XI

Приор был хорошим человеком, по мнению Симона. Он был строг в дисциплине, суров в своих привычках и не терпел распутного поведения в монастыре. Он решил снова пойти к нему. На следующее утро он пришел в его келью, упал на колени и попросил выслушать его исповедь.

Приор сидел на табурете за своим письменным столом, и его серые влажные глаза смотрели на Симона с усталостью возраста; почти пятьдесят лет он слушал утомительные жалобы людей на Дьявола.

— Простите меня, отец, ибо я согрешил.

Отец Гуго положил прохладную руку на его тонзуру.

— В чем твоя исповедь, брат?

Слова застряли у него в горле. Как он мог сказать ему правду? Лишь часть ее; он видел женщину на площади и предавался похотливым мыслям. Пока что этого было достаточно.

— Ты молился?

— Я только и делаю, что молюсь.

Приор вздохнул.

— Ты молодой человек, брат Симон. Обет целомудрия нелегок. Даже благословенный основатель нашего Устава, сам святой Бенедикт, не был застрахован от подобной скверны. Есть много путей, которыми Дьявол находит дорогу к душе человека, но женщина — самый могущественный из его орудий. Вот почему мужчины должны укрываться в монастырях, ибо все женщины — существа похотливые.

— Что мне делать?

— Когда святой Бенедикт был молодым человеком, он уединился от мира в пустыне, чтобы освободиться от его искушений. Но даже там его днем и ночью преследовало воспоминание о женщине, которую он однажды увидел, как и ты, на рыночной площади своего города. Чем больше он боролся с этим образом, тем сильнее становился ее лик в его сознании, пока он не смог думать ни о чем другом. Он уже был готов поддаться, вернуться в город и предаться его мирским удовольствиям, когда увидел рядом терновый куст. Он сбросил одежду, бросился в куст и стал кататься в нем. Его плоть была изодрана в клочья, и не было на его теле места, которое бы не кровоточило или не причиняло ему страданий. Но эти священные раны излечили нечестивые желания его плоти и его души.

Симон почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он и сам подумывал о суровом лекарстве от своих недугов, более суровом, чем даже представлял себе святой. Возможно, это и вправду был единственный путь.

Той ночью он молился со своими братьями-монахами в темной часовне на повечерии. Он дрожал от холода. В высоком сумраке хоров приор в капюшоне вел их в ночном гимне.

От всех дурных снов защити наши очи,

От страхов и призраков ночи;

Попри ногами нашего духовного врага,

Дабы не познали мы скверны.

Он жаждал безупречного совершенства. Вместо этого он слышал лишь смущающий смех падшего ангела Божьего. Он должен понуждать себя сильнее; он должен быть лучше этого.

XII

Даже в детстве Симон размышлял о собственной смерти. Он жил в ужасе перед тем, что случится в тот страшный день, когда он испустит последний вздох, ибо стены каждой церкви были расписаны жуткими изображениями Страшного суда и ада.

И все же с Фабрицией Беренжер он вел себя так, будто не было ни Дьявола, ни проклятия. Он последовал совету приора, спустил рясу и попытался унять нечестивый огонь, горевший в нем, с помощью бича. В ремни плети были вплетены железные шипы.

Первые удары были робкими, руки его так сильно дрожали, что он несколько раз уронил плеть. Но он упорствовал, и когда бич прочертил первую полосу на его плечах, он вскрикнул, словно на дыбе. Он глубоко вздохнул, чтобы собраться с духом.

Ладони его вспотели, и он вытер их о рясу. Он был полон решимости довести дело до конца. Он отдаст Богу свою боль и, подобно Бенедикту, одержит верх. Он бичевал себя несколько часов; бичевал, пока кровь не потекла ручьем по спине и не закапала на пол.