Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин - Страница 22

— Вы довольны образованием, которое дала вам Церковь?

— Я овладел тривиумом — грамматикой, риторикой и логикой, и квадривиумом — арифметикой, геометрией, музыкой и астрономией. Я изучал Овидия и Горация, Евклида и Цицерона, а также «Органон» Аристотеля. В двадцать один год меня пригласили преподавать философию в Тулузском университете. Сейчас я наставник студентов. А также личный помощник приора, я ведаю управлением всеми зданиями и финансами здесь, в Тулузе.

— Вижу, вы иногда позволяете себе грех гордыни.

Симон опустил глаза. Впредь с этим человеком ему следовало быть осторожнее на язык.

— Что вы знаете о Доминике Гусмане?

— Я знаю, что он пользуется великой славой святого человека. Я так понимаю, последние четыре года он живет подаянием и проповедует Слово Божье, не имея ничего, кроме часослова и своей безмерной веры. Я также верю, что порой он спал у дороги и был вынужден сносить насмешки и оскорбления безбожников.

— Вижу, вы пристально следили за его служением. Что еще вы знаете?

— Что он вступал в бесчисленные публичные диспуты со священниками-еретиками, именуемыми катарами, пытаясь вернуть их к истинной вере. Я слышал, однажды он назвал аббата Сито волком в овечьей шкуре и сказал ему в лицо, что если тот хочет обращать души, то не сделает этого, сидя на коне, с драгоценностями и женщинами, следующими за ним в карете. Я так понимаю, он желает, чтобы мы, священники, подавали пример и снова вели жизнь, полную целомудрия и послушания.

Проповедник кивнул.

— Вы восхищаетесь его трудами?

— Весьма. Будь я на его месте, я бы позволил себе грех гордыни.

Промелькнула улыбка.

— Есть немало тех, кто разделяет ваше доброе мнение о нем, кто, по сути, стал его учеником, если хотите. Я сам встретил его шесть лет назад, в Монпелье. С тех пор я предан его делу. — Он встал и подошел к окну. — Перед вашим приходом приор делился со мной своими мыслями. Он сказал мне, что сад внизу — это совершенный символ Божьего совершенства. Прямоугольник мощения вокруг него представляет сотворенный мир; крест, образованный пересекающимися каменными плитами, — это четыре конца креста; фонтан в его центре, вода, отражающая небо, — это то, как земля должна отражать небесный покой. — Симон увидел, как в его глазах снова вспыхнул огонь, та же страсть, что он видел на рыночной площади четыре года назад. — Да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Вот задача, возложенная на нас, брат Симон Жорда.

— Я тоже верю в это всем сердцем.

— Вы когда-нибудь видели Дьявола?

Вопрос потряс его.

— Нет, и молюсь, чтобы никогда не увидеть.

— Но вы должны, брат Жорда, ибо он повсюду! Если вы хотите служить Богу, вы должны быть так же хорошо знакомы и с Его противником. — Он оперся на стол. — Хватит ли у вас мужества встретиться с Дьяволом, в каком бы обличье он ни явился?

— Думаю, да.

— Я говорил о вас с вашим приором. Похоже, Бог счел нужным наделить вас живым умом и глубоким пониманием Его Слова. Нам нужны такие люди, как вы.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Грядет великий катаклизм, и начнется он в Альбигойских землях. Церковь здесь разжирела и обленилась, и ее поразил рак. Мы — посмешище для мирян; есть монахи и каноники, которые взяли жен и живут ростовщичеством. Некоторые даже подались в менестрели. Они едят лебедей на завтрак и дарят своим любовницам рубины размером с голубиное яйцо. Они превратили Церковь здесь в скандал. Люди умирают со своими грехами, а архиепископ Нарбоннский считает свои деньги.

Между тем эти южные земли заражены всякого рода проклятой ересью. Граф Тулузский и ему подобные позволили этим Добрым людям, как они себя называют, свободно разъезжать по стране, проповедуя свою мерзость, и никто их не останавливает. Знаете, что мне донесли на днях? В горах Фуа есть деревня, где эти еретики выгнали священника, соскоблили фрески с распятием со стен часовни и теперь проводят там свои чудовищные службы. В святом месте Божьем!

Симон кивнул.

— Я тоже слышал об этом.

— Что еще вы слышали?

— Я слышал, они презирают плотские сношения, даже в браке.

— Это потому, что все они — отъявленные содомиты!

— Возможно, и так, — сказал Симон, — хотя, если позволите говорить откровенно, то же самое говорят и о нашем епископе.

— В этом с вами никто не поспорит, брат Симон. Церковь должна быть очищена как изнутри, так и снаружи.

Иисус укорял нас за наши грехи и просил отбросить их и довериться ему. Я не понимаю, почему некоторым людям так трудно это постичь. — Он снова сел. — Брат Жорда, как вы знаете, несколько лет я пытался говорить с людьми здесь с миром, со слезами умолял их вернуться в лоно Святой Церкви, но тщетно. Теперь терпение Святого Отца подошло к концу. Сила восторжествует там, где потерпели неудачу кроткие уговоры.

Рим призвал к великому крестовому походу против еретиков юга, чтобы остановить гнусные ереси, которые здесь укоренились. Но это не будет война осад и мечей. Мы должны не только уничтожить церковь еретиков, но и перестроить нашу собственную.

Он наклонился вперед.

— Мне поручено присоединиться к крестовому походу и давать духовное наставление храбрым рыцарям, которые присоединились к нам в нашем святом деле. Мне нужны хорошие люди, хорошо разбирающиеся в философии, теософии и искусстве спора. — Его глаза горели. — Человек высокой добродетели, который сможет научить других идти по стопам Господа нашего Иисуса Христа.

Симон сжал руки в молитве яростной благодарности. Это был знак, которого он ждал.

— Не ищите дальше, — сказал он. — Вы нашли своего человека.

XXVIII

Замок Верси, Бургундия

Маленький Рено открыл глаза. Он с тревогой оглядел комнату. Филипп наклонился.

— Я здесь, сын, — сказал он. Мальчик выглядел таким хрупким, что груда мехов на нем могла раздавить его. Все, что от нее осталось. Он убрал с лица мальчика выбившийся локон.

Убедившись, что он не один, Рено снова уснул.

Филипп услышал за окном жаворонков и понял, что наступило утро. Он подошел к окну, приоткрыл ставню, чтобы выглянуть. Утро было туманным и холодным. Даже частокол замка исчез в липком белом тумане. Солнца, чтобы его разогнать, еще не было. Охотничий рог, приглушенный туманом, эхом разнесся по долине. Его оруженосец, Рено, вел стаю рыже-белых гончих через брод под замком, ожидая, пока рассеется туман, в надежде найти кабана или оленя, прежде чем они вернутся в глухой лес.

В эти дни он часто гадал, что бы с ним случилось, если бы он не принял крест. Алезаис все равно бы умерла, полагал он. Но его мучила несправедливость всего этого. Он отправился в Утремер во имя Божье; разве он не заслуживал большей награды, чем эта?

Чего он достиг, что кто-либо из них получил за свою жертву? Вот чего здесь не понимали о Святой земле: великой тщеты всего этого. Тамплиеры все были безумны и творили что хотели во имя Папы, заключая сделки с мусульманами и даже живя, как они; никто там больше не хотел сражаться с сарацинами, у них не было сил после того, как они закончили сражаться друг с другом за то, что осталось от вечно сокращающегося Иерусалимского королевства. Христианские князья, которым было поручено защищать землю Божью, не были ни очень искусными, ни очень ревностными, и они скорее пили бы шербеты со своими шлюхами, чем охраняли паломников и сражались с сарацинами. Но он остался и отслужил свой полный год.

Все было тщетно. Теперь он жалел, что не остался во Франции с женой.

Маленький Рено внезапно сел и его вырвало на пол. Закончив, он виновато посмотрел, словно умирать вот так было проступком, требующим порицания.

— Ничего, — сказал Филипп. — Я уберу.

Маленький Рено попытался что-то сказать, но вместо этого в изнеможении рухнул обратно на постель.

Филипп взял в углу тряпку и ведро с водой и, опустившись на колени, вытер грязь, затем спустился в кухню за теплой водой из очага. Он мог бы поручить все это служанке, но говорил себе, что если Бог увидит его усердие, Он явит ему чудо и вернет сына.