Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин - Страница 29

— Да, преподобная мать.

— Хорошо. А теперь прочь с глаз моих. Обе.

XXXVII

Настоятельница установила строгий Устав. Вместо мягкой постели и медвежьих шкур, что были у нее в Сен-Ибаре, ей дали жесткое дощатое ложе с тонким слоем соломы.

Колокол будил их посреди ночи на утреню. Она уже успела возненавидеть звук этого колокола. Все еще сонная, она натягивала черную рясу поверх рубахи и вставала с постели, ноги ее леденели на холодном камне, пока она в темноте искала свои деревянные башмаки. Затем она спускалась по лестнице и шла через ледяной клуатр, чтобы бормотать псалмы в мрачном хоре вместе с другими послушницами. Когда она только приехала, ее дыхание превращалось в белые облачка, даже когда она пела офферторий, и она даже не чувствовала, как соприкасаются ее пальцы в молитве. Ей приходилось проламывать ледяную корку в корыте в клуатре, чтобы просто умыться. Каково здесь будет зимой?

Несколько часов сна. Затем снова колокол, на заутреню. Они прерывали пост сухим ржаным хлебом и водой, смешанной с небольшим количеством вина. Ничего больше, так как большая часть того, что они производили — фрукты из сада, виноград с виноградника, молоко и масло от коровы, — продавалась в деревне или обменивалась на молотое зерно и дрова.

Им всем были назначены свои обязанности. Фабрицию сделали келаршей[10], занятие одинокое, но она полагала, что настоятельница с самого начала хотела держать ее отдельно от других послушниц. Погреб находилась в подклети под дормиторием. Это была мрачная пещера, но теперь, когда в горы наконец пришло лето, воздух внутри был пропитан запахом хмеля, старых яблок и сыра.

Утра она проводила, считая чеснок и разливая мед по банкам, прерываясь лишь тогда, когда колокол снова созывал их в часовню для очередной молитвы. Они возвращались в свои кельи после повечерия, несколько часов сна, снова колокол, и все начиналось заново. Времени или возможности для дружбы, или даже для разговоров, было мало. К тому же, некоторые из других послушниц приняли обет молчания.

Она вспомнила, что однажды сказал ей Симон, в той, другой ее жизни, в Тулузе. «Недостаточно просто любить Бога. Если ты хочешь нести обеты, у тебя должен быть достаточно крепкий нрав, чтобы служить ему все свои годы, а не один или два».

Фабриция постоянно чувствовала голод и усталость, и не было никакой надежды, что она когда-нибудь почувствует что-то иное. «Не знаю, смогу ли я так прожить всю свою жизнь, — думала она. — Я скучаю по той жизни, что у меня была, и скучаю по той жизни, о которой мечтала. Но выбора нет. Полагаю, я привыкну».

Утром после разговора с настоятельницей, вместо того чтобы после заутрени пойти к воротам и обойти очередь паломников, пришедших просить ее возложить на них руки, она сразу отправилась в погреб, чтобы начать свои дела. Над длинным столом медленно кружили мухи; жирные синие мясные мухи разочарованно ползали по льняной ткани, которой была накрыта миска с теплым козьим молоком. Оса отчаянно билась о крышку горшка с медом. С чего начать? В углу в мешках лежали оливки, которые нужно было разложить по банкам для консервации.

«Сейчас они, должно быть, кричат мое имя у ворот, — подумала она. — Кажется жестоким лишать их надежды. Но что я могу поделать? Теперь моей жизнью правит настоятельница». В каком-то смысле она была рада, что ей это запретили, ибо это отнимало у нее последние силы, хотя ей было стыдно за это чувство.

Руки ее болели; ноги болели так сильно, что стоять было невозможно. Она тяжело опустилась на табурет и сняла перчатки. Ей следовало промыть раны и наложить свежую льняную повязку, прежде чем начать работу. Она с трудом поднялась по лестнице и прошла по клуатру к корыту с водой.

Она наполнила деревянное ведро и поставила его на землю. Солнце отразилось от поверхности воды, как ртуть, и она моргнула и закрыла глаза. Когда она снова их открыла, вода закружилась и качнулась, и в глубине она увидела бегущих по дормиторию людей с мертвыми глазами и обнаженными кинжалами. Сестра Бернадетта распростерлась на полу, нагая и полумертвая, с кровью на бедрах. Красивый мужчина с зелеными глазами и в запекшейся крови на рубахе стоял над ней с ножом.

Она сбросила свой головной убор и сунула голову в корыто. Шок от холодной воды изгнал видение. Она огляделась. Просто приятное утро на Юге, с перистыми облаками на синем небе. Откуда берутся такие кошмары? Она сходит с ума, она была в этом уверена.

— Прошу, Госпожа моя, прекрати это, — пробормотала она.

Что с ней происходит? Когда это кончится?

XXXVIII

Это случилось в день святой Марии Магдалины. Они были на повечерии; Фабриция полудремала в хоре, мечтая, чтобы литургия закончилась и она могла урвать несколько часов сна перед следующей службой. Настоятельница внезапно рухнула, лицо ее стало свекольного цвета, на губах выступила пена. Сестра Бернадетта и еще несколько человек вынесли ее из часовни, ризничий бежал за ними.

После этого Фабриция вернулась в свою келью вместе с другими послушницами и тут же провалилась в черный сон без сновидений. Ее разбудила заместительница настоятельницы, подняв ее на ноги еще до того, как она открыла глаза.

— Ты должна пойти, — сказала она и повела ее через дормиторий в одной рубахе.

Келья настоятельницы мало чем отличалась от ее собственной: голые каменные стены, солома на полу, жесткое ложе для сна. Комната освещалась одной свечой. Большое деревянное распятие висело на стене над кроватью настоятельницы, и Господь Иисус, казалось, извивался при каждом мерцании свечи на сквозняке.

Старуха была лишь в рубахе. Ее волосы были седыми и коротко остриженными, лицо опухшим и багровым, словно ее душили. Кто-то вложил ей в пальцы четки. Она издавала влажный, удушливый звук, будто тонула. Ризничий и сестра-лекарка стояли на коленях у кровати и молились.

Когда вошла сестра Бернадетта, ризничий сказала:

— Мы послали привратницу за священником.

Бернадетта повернулась к Фабриции.

— Можешь ей помочь? Хотя бы сохранить ей жизнь, пока не придет священник?

— Мне запрещено.

— Она запретила тебе. А не я. — И тут, к изумлению Фабриции, Бернадетта взяла ее за руку и опустилась на одно колено. — Прошу, Фабриция. У тебя особый дар, от Бога. У тебя нет причин любить ее, я знаю, но я знала настоятельницу еще с тех пор, как была послушницей, и я верю, что в душе она добрая женщина. Помоги ей.

Сестра-лекарка и ризничий отошли в сторону. Фабриция опустилась на колени. Она положила обе руки на грудь старухи и закрыла глаза в молитве. «Отче наш», десять «Радуйся, Мария». Закончив, она встала.

— И это все? — спросила ризничий.

— А что еще вы хотите, чтобы я сделала?

— Но… — Она повернулась к Бернадетте. — Я ожидала большего.

— Вы это чувствуете?

Две другие монахини нахмурились. Одна из них сказала:

— Пахнет цветами.

— Лавандой, — сказала сестра Бернадетта.

Все они посмотрели на настоятельницу. В ее состоянии, казалось, мало что изменилось. Фабриция повернулась к Бернадетте.

— Могу я теперь вернуться в свою постель, сестра?

— Конечно. Спасибо, Фабриция.

Она вернулась в постель. Через мгновение она уже спала.

XXXIX

Через два дня после праздника Магдалины настоятельница уже сидела в постели, попивая бульон. Без своего головного убора и рясы она не казалась Фабриции такой грозной. Она выглядела как-то меньше, хотя и не менее суровой. Фабриция надеялась на примирение с ней.

Привратница привела священника из Монклера, и он совершил над ней соборование. На следующее утро ей стало лучше. «А теперь посмотри на нее, — сказала сестра Бернадетта. — Она нас всех переживет».

— Рада видеть, что вы поправились, — сказала Фабриция.

— Это был просто обморок, — ответила настоятельница. — Со мной и так ничего серьезного не было. — Фабриция увидела, как сестра-лекарка переглянулась с сестрой Бернадеттой.