Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин - Страница 72

Толстый и тяжеловесный палец был прижат к губам. Наконец:

— Мы понимаем вашу точку зрения, но, хотя я и сочувствую бедственному положению горожан и солдат Монтайе, мы считаем, что для графа Раймунда было бы неразумно ввязываться в этот конфликт. Это лишь еще больше обострит ситуацию. Де Монфор недавно встречался с королем Арагона в Монпелье, и тот отказался признать его новым виконтом. Так зачем же Раймунду браться за оружие? Это именно то, чего от него хотят епископы. Ему нужно лишь подождать, и все разрешится без его вмешательства.

Квадратное окно за спиной придворного было защищено решеткой. На подоконнике расхаживал и ворковал голубь. «Он перенял свои повадки, наблюдая за де Синьи», — подумал Филипп.

— Но вы могли бы сокрушить их, если бы напали сейчас. Вы могли бы спасти Монтайе и решить все с большей уверенностью, чем бездействием.

— Мы едва ли бездействуем. Дипломатия может быть не менее эффективна, чем владение мечом, сеньор. Мне жаль жителей Монтайе, но в общей картине они ничего не значат. Здесь нужна политика.

— Монтайе ничего не значит? Ах ты, напыщенный хлыщ. — Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их остановить.

Щеки де Синьи вспыхнули.

— Сеньор, я не потерплю таких оскорблений от человека вашего сорта. Весь мир знает, что вы отлучены от церкви, что вы предали своих.

Филипп вскочил на ноги и схватил секретаря за волосы.

— Они вырезали глаза моему оруженосцу, будь ты проклят! Моя честь требовала отомстить за него!

Де Синьи взвизгнул от страха, и через мгновение в дверь ворвались стражники, но, увидев, что он вооружен, отступили. «Вот тебе и дипломатия», — подумал Филипп. Он сам вышел вон.

XCV

На хорах горело бесчисленное множество свечей; кающийся, одетый в лохмотья и с язвами на ногах, стоял на коленях перед алтарем. Его черно-фиолетовое покрывало было расшито жемчугом и серебром. Он поцеловал его, его пальцы дрожали, касаясь ткани.

С приближением зимы огромные толпы паломников поредели. Трактирщики, торговцы и карманники всегда сожалели об их уходе не меньше, чем монахи и священники. Но их все еще было достаточно, подумал Филипп, все плакали и дрожали, проходя по галерее, глазея на реликвии Истинного Креста, окровавленный шип из венца Иисуса, священный ноготь святого Петра и все остальное, что выставили священники. Только в этой церкви хранились частицы не менее чем двадцати шести таких святых.

В Сансе у них был обломок жезла Моисея; в Сен-Жюльене в Анжу — одна из туфель Христа. Ему еще не доводилось видеть ни одно из этих чудес, хотя говорили, что один лишь взгляд на любую из этих реликвий мог принести отпущение грехов, равное тысяче лет в чистилище. «Будь у меня побольше веры, — подумал Филипп, — я бы, глядишь, сэкономил себе немало времени в кипящей сере».

«Именно здесь, в этой церкви, она сказала, что видела, как движется Дева, — подумал он, — вон там, в ее маленьком святилище». Он зажег свечу и на коленях приблизился, игнорируя боль от холодного камня, чтобы сосредоточить свой ум на божественном. Он обратил свою мольбу не к Богу, а к Владычице. Насколько же ее образ был притягательнее образа истерзанного Христа; она выглядела такой доброй. Он праздно задумался, каким был бы мир, если бы больше мужчин вот так преклоняли здесь колени, вместо того чтобы выкрикивать миру свои яростные требования. Стали бы они так же легко смотреть, как кто-то кричит и горит ради нее?

Он был слишком опустошен, чтобы молиться. Вместо этого он просто опустил голову и прошептал два слова:

— Помоги мне.

— Что ты здесь делаешь?

Он вздрогнул и поднял глаза.

— Этьен?

— Я думал, ты мертв!

— Лишь наполовину. — Он вскочил на ноги, устыдившись, что кто-то из знакомых застал его на коленях. Рядом с двоюродным братом он чувствовал себя нищим. В последний раз он видел его, когда они вместе ужинали в Верси. «Посмотри на него, — подумал он, — в его богатом бархатном плаще, отороченном куньим мехом, в дублете из зеленого шелка и перчатках из мягкой телячьей кожи. А я здесь, в той же одежде, в которой скакал, сражался и спал последние два месяца».

— Ты выглядишь полумертвым от голода. Ты — Филипп, а не его призрак?

— Будь я призраком Филиппа, я бы являлся где-нибудь потеплее. — Они обнялись, но Этьен, казалось, был настороже, возможно, не уверенный, не принесет ли ему Филипп в его стесненных обстоятельствах несчастье или, по крайней мере, дурную славу.

— Что ты делаешь здесь, в Тулузе? — спросил его Филипп.

— Я совершал паломничество в Сантьяго-де-Компостела. Я же говорил, что подумываю об этом.

Филипп улыбнулся. Судя по виду, паломничество джентльмена: слуги наготове, чтобы держать его плащ, пока он молится, и двое воинов, чтобы его особу не толкали менее именитые кающиеся. «Хороший конь и хорошие шлюхи», — говорил Этьен.

— Позволь мне купить тебе чашу вина и ужин. Кажется, тебе это не помешает.

*

Этьен покачал головой.

— Посмотри на себя! Я видел людей в лучшем положении, прикованных к столбу в ожидании палача. Что с тобой случилось?

В таверне пахло древесным дымом и пролитым пивом. Мальчик принес на их стол кувшин кислого вина, баранью рульку и полкаравая ржаного хлеба.

— Я только сегодня утром прибыл из Монтань-Нуар. Попал там в бои.

— Ты прискакал сюда один?

— У меня был эскорт, солдаты, верные виконту Тренкавелю. Как только мы достигли города, они вернулись на юг, на войну.

— Но как это случилось? Почему ты воюешь здесь один? Твои собственные воины вернулись в Верси без тебя. Они сказали, что ты мертв.

— Они бросили меня умирать. Тонкое различие, но существенное, не находишь?

— Нахожу. — Этьен осушил свой кубок с вином и скривился, словно только что проглотил воду из канавы. Громилы Этьена вышвырнули двух оборванцев, которые подошли слишком близко к их столу. «Вот как надо совершать паломничество», — подумал Филипп. «Никаких тебе босоногих шествий по галереям и ночевок в полях для Этьена». — Но я должен тебе сказать, кузен, что жизнь для меня — бо́льшая проблема, чем смерть. Боюсь, что я отлучен от церкви.

— Да, вся Бургундия гудит от слухов. Говорят, ты убил крестоносца.

— Возможно, и не одного.

— Что ж, полумерами тут не обойдешься. — И затем, шепотом: — Прошу, не говори, что ты сражался на стороне еретиков.

— Такого умысла у меня не было, хотя кому-то могло так показаться.

Этьен устало потер лицо руками.

— Ты в своем уме?

— Одно повлекло за собой другое. Кровь горяча, кузен.

Филипп видел, как на лице родича отразилась игра мыслей; тот гадал, что это может значить для будущего Филиппа, а затем, конечно, и для его собственного. Еретик в семье — помеха для продвижения в обществе и приумножения богатства.

— Теперь и мне нужно кое в чем признаться. Я солгал о причине своего приезда. Это было не паломничество. Я приехал сюда в поисках тебя.

— Меня?

— Мы — родня. А твой сержант и в могиле бы не перестал врать. Я приехал сюда, чтобы самому разузнать, что стоит за его рассказом, и я рад, что сделал это. А теперь расскажи мне все.

Филипп рассказал ему о стычке с крестоносцами, о том, как они сами попали в засаду, и как солдаты Суассона изувечили Рено. Этьен покачал головой и выругался себе под нос.

— Годфруа и его люди за это ответят, обещаю тебе.

— А что Жизель?

— Она жалуется, что стала вдовой, но особого горя я с ее стороны не заметил. Ее братья не замедлили оспорить у короны права на твои земли, и, полагаю, у нее уже есть несколько женихов. Ты должен немедленно вернуться туда, чтобы спасти положение.

В этом, конечно, и была истинная причина присутствия Этьена в Тулузе: его семья оспорила бы права на владение Верси у королевских законников, не вернись он.

Этьен наклонился ближе.

— Это правда, что ты приехал сюда в поисках ведуньи, чтобы исцелить своего сына?

— Да, правда.