Владелец и собственность (ЛП) - Джейкоб Аннеке - Страница 23

Однажды мне пришло в голову, что это, возможно, и к лучшему. Я была в кабинете хозяина, цепь между кольцами в моих сосках была свободно пропущена через кольцо на боку его стола. Это было немного похоже на то, как если бы тебя приковали к стене дома. Он работал уже какое-то время, а я могла наблюдать за ним; с пола он казался монументальным, словно ожившая статуя в парке. Мне нравилось смотреть на него. Его спокойное лицо обычно почти не менялось, но я начала замечать едва уловимые изменения вокруг глаз или рта, которые сигнализировали о удовольствии, веселье или — что куда страшнее — о неодобрении. Я наблюдала, как бегают его зрачки, когда он быстро переводил взгляд с одного дисплея на другой. Свет экранов играл на костях его лица, отбрасывая цветные тени под глазами и на горле. Его руки двигались быстро и точно, ни одного лишнего движения, ни постукиваний, ни колебаний. От одного вида его длинных пальцев за работой мое дыхание учащалось.

Я старалась концентрироваться в основном на его руках и лице, ограничивая взгляды на всё остальное. На Хенте теплый климат, и мужчины не носят много одежды: шорты или легкие брюки, свободные туники, иногда и того меньше. Дома за работой мой хозяин мог быть одет лишь в легкий халат. И если я слишком долго смотрела на невероятно длинное мускулистое бедро рядом со мной, или на грудь и плечо в цветных тенях дисплея, я делала нечто большее, чем просто часто дышала. Я была не в силах сдерживаться.

Я изо всех сил старалась не шевелиться, пока он работал, так как любая моя суета или попытки привлечь внимание в такие моменты оборачивались неприятностями. Цепь между моими сосками выдавала меня с головой, потому что звенела при малейшем движении. Слишком много помех — и я оказывалась в одиночном заключении. Я уже была хорошо знакома с интерьером ближайшего шкафа. Буквально на днях он связал мои руки за спиной, прижал меня к полке и закрыл дверь. И прошло чертовски много времени, прежде чем он меня выпустил. Кто знает, сколько времени я потеряла, не находясь рядом с ним? Поэтому я старалась не шевелиться, пока он работал.

Так вот, как я говорила, я была одна в его кабинете, всё еще прикованная к столу. Его не было уже какое-то время, и я перестала следить за дверью в ожидании его возвращения. Вместо этого я осматривала комнату. Голограмма над его столом всё еще светилась: красновато-коричневое поле растений, влажных и сочащихся влагой. С моего ракурса я была внизу, среди корней, глядя на глубокое бирюзовое небо сквозь стебли; приятная иллюзия. Я видела несколько панелей управления; они напомнили мне о том времени, когда я саботировала голографическую сеть целого сектора. Вообще-то я сделала это дважды, прежде чем они поняли, что это я. Это вызвало восхитительный хаос. На более приземленном уровне в комнате была раковина, которая напомнила мне о великолепном потопе, который я устроила в мэрии. Им пришлось заменить половину потолка в зале заседаний. А мне всего-то и нужно было, что открыть краны…

Резкий рывок за соски заставил меня вздрогнуть и прийти в себя. Я уже успела наполовину подняться на колени, когда боль остановила меня.

Я снова села и устроила себе суровый допрос. Что со мной не так? Что, по-моему, я собиралась сделать?

Та безответственная девчонка определенно не была настоящей мной; я ее выдумала. Тщательно проработанная личина юной правонарушительницы. До этого я была тихим ребенком-мышкой — скромной и послушной, слишком трусливой, чтобы сделать шаг не туда. Жила исключительно в своей голове. Полагаю, я считала это «настоящей собой», что бы это ни значило.

Но так ли это? Та личина преступницы занимала треть моей жизни. Каждая выходка была пропитана бушующими гормонами. Могло ли этого быть достаточно, чтобы впечатать такие модели поведения в мой мозг? Может, эта роль отчасти создала меня?

Они называли меня импульсивной, что вызывало у меня смех. Если уж на то пошло, я бесконечно обдумывала каждый поступок, каждую мысль, значение и эмоцию, сводя себя с ума. Когда я решила сменить имидж, потребовалось огромное усилие воли, чтобы начать действовать, а не анализировать. На стадиях планирования меня парализовало; стоило мне остановиться и подумать — и я застревала; игра окончена.

Поэтому я начала сначала действовать, а потом думать. Я действовала рефлекторно, делая всё, что приходило в голову. И это сработало. Полагаю, я также обнаружила, как весело может быть вести себя импульсивно, особенно когда ты буквально ненавидишь мир, в котором живешь.

Взрослые умоляли меня подумать о последствиях, а я уходила в себя и была угрюмой. Я знала долгосрочный результат, к которому стремилась, и отказывалась заботиться о том, что произойдет в краткосрочной перспективе. Я делала то, что должна была делать. Но всё это осталось в прошлом, теперь, когда я оказалась там, где мне и место.

Ну… Не совсем в прошлом, потому что моя отправка в это место должна была стать наказанием за всё это и способом гарантировать, что я не смогу сделать этого снова. И этот порыв в сторону раковины заставил меня задуматься. Я внезапно вспомнила терапевта, к которой меня таскали, — довольно милая женщина, если бы не была такой угрозой.

— Скажи мне, Этрин, что проносится у тебя в голове перед тем, как ты совершаешь эти поступки?

— Я придумываю хорошую шутку и делаю её, — ответила я бесцветным тоном.

— Значит, ты никогда не останавливаешься, чтобы подумать?

— Нет.

— Но раньше ты думала перед тем, как что-то сделать; почему не сейчас?

— Не знаю. — Я-то знала, но она была профессиональным терапевтом, которая поняла бы сексуальную перверсию лучше, чем кто-либо другой. Она бы, наверное, захотела меня вылечить.

— Этрин, позволь мне рассказать тебе кое-что о мозге. У любого нормального мозга есть механизмы контроля импульсов, способность говорить «нет» вещам, которые повлекут за собой плохие последствия. Очевидно, у тебя есть эта способность; ты ею пользовалась. Но если человек перестает использовать этот механизм, через некоторое время мозг может утратить эту функцию. Это вопрос принципа «используй или потеряешь». Тебе стоит об этом подумать.

Я, конечно, тогда угрюмо смотрела мимо неё, планируя очередную катастрофу, но почему-то я действительно об этом подумала; мельком, во всяком случае.

Я посмотрела вниз. Мои соски всё еще ныли. Я вдруг представила себя у раковины: открываю краны над забитыми стоками, и адреналин подскочил в венах. Сердце забилось как у обезьяны.

Ой! Черт. Снова соски.

Я успокоила дважды дернутые соски пальцами, и волна удовольствия нахлынула на меня. Я провела пальцами по цепи, маленькой, но очень прочной, и коснулась колец в сосках, которые не открывались. Раковина была в другом конце комнаты, а я была здесь. Сердце успокоилось. Возбуждение и сильный тонкий подтон страха медленно угасли. Мысли начали кружиться по кругу.

Я пыталась разобраться в своих двух ипостасях: умной мышке и деструктивной девчонке. Все эти противоречия заставляли мой разум вращаться. Какая часть была настоящей? Как это определить? Я должна была благополучно собрать их в ту рабыню, которой мне нужно было быть. Как это могло случиться? Я должна над этим поработать…

Последний косой проблеск солнца подсветил книги оранжевым светом. В комнате потемнело, и поле на голографическом дисплее в контрасте стало ярче. Слова, крутившиеся в моей голове, описывали всё более длинные и беспорядочные орбиты, пока я почти не перестала понимать их смысл. Постепенно, опершись на стол, я позволила глазам расфокусироваться, а разуму — тоже. Я была внизу, в поле растений. Яркая и неуместная цепь удерживала меня в безопасности.

Арлебен вошел на кухню и замер как вкопанный.

— Пав, ты снова кормишь эту самку?

Пав выпрямился с виноватым видом.

— Всего лишь пробую. Видишь? Ей нравится.

Рабыня устроилась на своем коврике у стены, облизывая губы.

— Кто у нас хорошая джиди? — ласково сказал Пав.