Польский поход (СИ) - Смирнов Роман - Страница 63

Может быть, тогда катастрофа будет меньше. Может быть, армии не потеряют управление в первые часы. Может быть, приказы будут доходить вовремя, и люди не будут умирать потому, что связи нет.

Может быть.

Глава 38

Коробка

Пс: Временной сдвиг в производстве на полгода вызнан действием героя. Так же когда он обращается к информации о грядущей войне, не забывайте что это память и он может ошибаться.

20 января 1940 года. Москва, Кремль

Метель с утра замела Москву. Снег бил в окна кабинета, залеплял стёкла, таял и стекал мутными ручейками. Ветер выл в трубах, швырял снежные заряды в стены. Январь показывал характер.

Тевосян вошёл первым. Пальто в снегу, на плечах белые эполеты, которые он стряхнул в приёмной, но не до конца. Молодой для наркома, тридцать восемь лет, но седина уже пробивается. Лицо худое, острое, глаза внимательные. Армянин из Шуши, инженер-металлург, прошедший путь от мастера до наркома за пятнадцать лет.

За ним Кошкин. Тот же пиджак, что в ноябре, только потёртее на локтях. На вороте новый шарф, вязаный, синий с белым. Явно не сам покупал. Жена, наверное. Или кто-то из заводских женщин, которые видели, что главный конструктор ходит без шарфа в минус двадцать.

Сергей посмотрел на Кошкина. Похудел ещё больше. Скулы обозначились резче, глаза запали. Кожа с желтоватым оттенком, нездоровым. Но держится прямо, спина ровная. Военная выправка, которую не забываешь.

Кошкин. Михаил Ильич. Сорок один год, главный конструктор Харьковского паровозостроительного. Человек, который создал Т-34. Танк, который изменит войну. Танк, который Кошкин не увидит в бою, потому что умрёт в сентябре сорокового от пневмонии.

В той истории — умрёт. Здесь — посмотрим.

— Садитесь.

Тевосян сел, портфель на колени. Движения точные, экономные. Нарком, который ценит время. Своё и чужое. Кошкин рядом. Руки положил на стол. Пальцы с тёмными ободками под ногтями, ссадина на костяшке, мозоль на указательном. Инженер, который сам лазит в машину, сам крутит гайки, сам проверяет каждый узел.

— У врача были?

Кошкин достал из кармана сложенный листок. Протянул молча.

Бланк поликлиники Кировского района, Харьков. Штамп, подпись. Второе января. Флюорография: без патологий. Гемоглобин сто восемь, ниже нормы. Давление сто десять на семьдесят, низковато. Рекомендации: усиленное питание, отдых, санаторий.

— Лёгкие чистые, — сказал Кошкин. Голос хрипловатый, севший. Простуда, наверное. Или что-то хуже.

Сергей убрал листок в ящик. Не в общую папку, в отдельную. Папку, где лежали медицинские справки людей, которых нужно беречь.

— Усиленное питание. Вы сегодня ели?

— Чай пил. В поезде.

— Когда выехали из Харькова?

— Вчера вечером. Ночной поезд.

— Спали?

Кошкин пожал плечами. Жест, который означал: какой сон в плацкарте, когда в голове чертежи.

— Поскрёбышев!

Через три минуты на столе стояли чай, бутерброды с сыром, яблоко. Простая еда, но сытная. Кошкин взял бутерброд, откусил. Жевал медленно, сосредоточенно. Как человек, который забыл, что такое голод, и вспомнил только сейчас.

Тевосян тем временем открыл портфель. Достал папку, положил на стол. Папка толстая, с закладками. Нарком судостроительной промышленности, человек, от которого зависит броня для кораблей и танков, сталь для флота.

В той жизни Сергей читал о нём. Тевосян проживёт долго, переживёт Сталина, будет работать при Хрущёве. Один из немногих наркомов, которые не погибнут в чистках и не сломаются под давлением. Умный, жёсткий, честный. Редкое сочетание.

— По станкам. Три «Пфаутера» из Берлина прибыли в Ленинград четырнадцатого. Сейчас в пути на Харьков, товарным эшелоном. Будут двадцать пятого или двадцать шестого, зависит от погоды и состояния путей.

— Состояние?

— Проверяли в порту. Упаковка целая, пломбы на месте. Немцы умеют паковать. Каждый станок в отдельном ящике, обложен соломой и войлоком. Документация на немецком, переводим.

— Остальные три?

— Февраль. Немцы задерживают. Не саботаж, загрузка производства. Заказы вермахта приоритет, мы в очереди после них.

Тевосян говорил коротко, по-деловому. Нарком, который экономит время и слова. Факты, цифры, сроки. Никаких оправданий, никаких обещаний. Только то, что есть.

— Можно ускорить?

— Пробовали. Через торгпредство, через посольство. Немцы вежливо отказали. Сказали: контракт есть контракт, сроки указаны, раньше никак. Мы не можем давить, они нам нужны больше, чем мы им.

— «Хёглунд»?

— Шведы готовы продать четыре станка. Поставка в апреле-мае. Цена выше немецкой на двадцать процентов, зато без очереди. И без политики.

— Берите.

Тевосян кивнул, сделал пометку в блокноте. Почерк мелкий, аккуратный. Инженерный почерк.

— Ещё по станкам. Американцы предлагают «Глисон». Не зуборезный, шлифовальный. Для финишной обработки шестерён. Цена высокая, но качество лучше немецкого.

— Сколько?

— Двести тысяч долларов за штуку. Нам нужно минимум два.

— Четыреста тысяч. Валюта есть?

— Есть. Вопрос в приоритетах. За эти деньги можно купить станки, можно купить алюминий, можно купить каучук. Всё нужно.

Сергей посмотрел на Кошкина. Тот жевал второй бутерброд, слушал.

— Михаил Ильич. «Глисон» нужен?

Кошкин проглотил, вытер губы.

— Нужен. «Пфаутер» режет, «Глисон» шлифует. После шлифовки ресурс шестерни вырастает вдвое. Но можно обойтись и без него. Первый год точно.

— Значит, пока без «Глисона». Деньги на алюминий. Танк без алюминия не построишь, а шестерни можно и литые.

Тевосян записал.

Кошкин доел бутерброд, отодвинул тарелку. Вытер руки салфеткой, достал свою папку. Тонкая, четыре листа. Всё, что нужно, на четырёх листах. Кошкин не любил бумагу. Любил металл.

— Михаил Ильич, что с серией?

— Первая машина сошла с конвейера седьмого января. — Кошкин говорил медленно, подбирая слова. — Вторая одиннадцатого. На сегодня пять корпусов на разных стадиях сборки. Готовых, принятых военпредом, две.

— Две за двадцать дней.

— Темп нарастает. В ноябре собирали по узлу в неделю. Сейчас по узлу в три дня. К марту выйдем на машину в пять дней.

— Узкое место?

— Литьё корпусов. Мариуполь даёт один корпус в четыре дня, нужно два в три. Проблема в оснастке: форма для литья одна, запасной нет. Если форма треснет, встанем на месяц.

— Вторая форма?

— Делают. Директор обещает к марту. Когда освоят вторую оснастку, темп удвоится.

Сергей записал в блокноте: «Мариуполь. Вторая форма. Март. Контроль».

— Расскажите про машину. Как прошли первые испытания.

Кошкин оживился. Глаза стали ярче, плечи расправились. Это была его тема. Его жизнь. Его ребёнок из стали и огня.

— Первая машина, номер ноль-ноль-один. Выехала с завода седьмого января, в шесть утра. Мороз минус двадцать два, ветер северный, позёмка. Двигатель завёлся с третьей попытки — масло загустело за ночь. Прогрев двадцать минут. Вышли на полигон к восьми.

Он достал из папки фотографию. Чёрно-белая, зернистая. Танк на снежном поле, вокруг люди в тулупах. Дым из выхлопных труб, следы гусениц на снегу.

— Первый круг, пять километров. Скорость двадцать, по укатанному снегу. Всё штатно: двигатель тянет, трансмиссия работает, управление отзывчивое. Механик-водитель Дьяченко сказал: «Как легковушка после БТ».

— БТ — это что?

— Быстроходный танк. Предыдущее поколение. Управляется тяжело, рычаги тугие, переключения с ударом. На Т-34 всё мягче.

— Дальше.

— Второй круг, скорость тридцать. На повороте занесло — снег рыхлый, гусеницы проскальзывают. Но Дьяченко выровнял. Сказал: «Машина прощает ошибки. БТ бы опрокинулся».

Кошкин положил на стол ещё одну фотографию. Танк на подъёме, нос задран вверх.

— Третий круг, скорость сорок. Трансмиссия гудит, но держит. На подъёме в двадцать градусов взяли с ходу, без разгона. Двигатель вытянул.