Польский поход (СИ) - Смирнов Роман - Страница 76

— Если.

Много «если». Слишком много. Сергей смотрел на карту и думал о том, чего не знали остальные. О том, как это было в реальной истории. О том, как всё рухнуло за две недели.

Он встал. Подошёл к карте. Двенадцать пар глаз повернулись к нему.

— Выводы.

Голос ровный, негромкий. В зале стало тихо. Даже дыхание не слышно.

— Первое. Пособие работает. Не идеально, но работает. Критерии отхода работают — третья армия спаслась, потому что отошла вовремя. Рубежи работают — пять-шесть суток задержки. Дорабатывать, не переделывать.

Он сделал паузу.

— Второе. Контрудар — только в основание клина. Жуков прав. Бить по голове бесполезно, голова уйдёт. Бить по хвосту — эффективно. Вписать в пособие отдельным разделом. Михаил Николаевич, Георгий Константинович — вместе. Срок — две недели.

Тухачевский и Жуков переглянулись. Кивнули. Два генерала, которые будут работать вместе.

— Третье. Авиаразведка. Эскадрилья на округ, специализированная. Смушкевичу директиву. Формирование к маю. Подготовка экипажей, фотооборудование, привязка к картам.

— Четвёртое. Связь. Сорок минут без связи в первый час — это приговор. Найдёнов удвоит запасные каналы. Дублирование автоматическое: если основной канал молчит десять минут, штаб переходит на запасной без команды. Не ждать приказа, не запрашивать. Переходить.

Шапошников записывал. Карандаш двигался быстро, почерк мелкий. Протокол, который станет директивой.

— Пятое. Повторить игру в мае. С учётом поправок. Те же люди, те же условия. Если результат лучше — идём правильно. Если такой же — сделали мало. Если хуже — где-то ошиблись.

Он помолчал. Посмотрел на карту.

— И шестое. Белосток. Выступ. В реальной войне держать его нельзя. Войска должны стоять не в выступе, а за ним. На линии Гродно — Брест, без выступа. Потеряем сто километров территории. Сохраним армию.

Тишина. Это было новое. Это меняло всю дислокацию.

Тимошенко поднял руку.

— Товарищ Сталин. Отвод войск из выступа — это политическое решение. Это признание, что мы готовимся к обороне, а не к наступлению. Это…

— Это спасение ста двадцати тысяч человек, — перебил Сергей. — Политику обсудим отдельно. Сейчас — военная целесообразность. Шапошников, подготовьте записку.

— Есть.

Сергей вернулся в угол. Сел.

Зал начал пустеть. Офицеры выходили по одному, негромко переговариваясь. Обсуждали увиденное. Спорили о деталях. Думали.

Шапошников сворачивал карту, складывал аккуратно, по сгибам. Старый штабист, который знал цену картам. Карта — не территория. Но без карты территорию не удержишь.

Тухачевский собирал фишки в коробку. Синие к синим, красные к красным. Порядок, который он любил. Порядок, который помогал думать.

Жуков стоял у окна. Руки за спиной, взгляд в пустоту. Думал. О чём — никто не знал. Может быть, о контрударе, который мог бы изменить игру. Может быть, о том, как применить это в реальной войне. Может быть, о Прибалтике, где он сейчас командовал округом, и где через год начнётся то же самое.

Сергей смотрел на него. Жуков. Человек, который спасёт Ленинград в сентябре, когда всё будет рушиться. Который остановит немцев под Москвой в декабре. Который возьмёт Берлин в мае сорок пятого.

Но сейчас он ещё не знал этого. Сейчас он смотрел на карту и думал о том, как избежать катастрофы.

Тухачевский подошёл к нему. Два генерала стояли у окна, глядя на Москву.

— Георгий Константинович. Удар в основание клина. Хорошая идея.

— Идея очевидная. Удивительно, что её нет в пособии.

— Была. Я вычеркнул.

Жуков обернулся.

— Почему?

— Потому что для удара в основание нужны данные. А данных нет. Авиаразведка — ваша идея. Без неё удар слепой.

Жуков кивнул.

— Работаем вместе. Раздел по контрударам.

— Работаем.

Они пожали руки. Коротко, по-военному. Два генерала, которые нашли общий язык.

Сергей посмотрел на карту ещё раз. Свёрнутую, но всё ещё видную. Четырнадцать суток. Минск. Житомир. Половина первого эшелона.

В реальной истории было хуже. Гораздо хуже. Минск пал на шестые сутки, не на четырнадцатые. Десятая армия погибла в Белостокском котле — триста тысяч пленных, не сто двадцать. Киев пал через три месяца, но ценой шестисот тысяч.

Здесь — чуть лучше. Рубежи работают. Критерии отхода спасают армии от окружения. Авиаразведка даст данные для контрударов.

Чуть лучше. Но достаточно ли?

Сергей встал и вышел последним. В коридоре пусто. Шаги гулко отдавались от стен. За окнами — Москва. Март, первая оттепель. Снег тает, вода течёт по улицам.

Полтора года до войны. Может быть, меньше.

Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Машина ждала у подъезда. Водитель открыл дверь.

— В Кремль, товарищ Сталин?

— На дачу. Нужно подумать.

Машина тронулась. Москва проплывала за окном — серая, мокрая, весенняя. Мирный город, которому оставалось полтора года до бомбёжек.

Четырнадцать суток до Минска. Это лучше, чем шесть. Но всё равно слишком быстро.

Нужно больше. Нужно лучше. Нужно успеть.

Глава 43

Курсант

Весна 1940 года. Москва, Ближняя дача

Весна пришла рано. Снег сошёл к середине марта, земля подсохла к апрелю. Сосны вокруг дачи стояли зелёные, яркие, пахли смолой. Первые птицы вернулись из тёплых краёв, наполняли воздух пением.

Сергей любил весну на даче. Тишина, свежий воздух, никаких посетителей. Здесь можно было думать. Здесь можно было быть просто человеком, а не Сталиным.

Василий позвонил с вокзала. Не домой, на коммутатор Кремля, через Поскрёбышева. Правильно. По уставу. Курсант военного училища не звонит напрямую, даже если его отец — глава государства.

Поскрёбышев доложил в три:

— Василий Иосифович прибыл поездом из Симферополя. Каникулы, неделя. Спрашивает, когда примете.

— Пусть приезжает к семи. На дачу.

Василий приехал в шесть сорок. Раньше, чем нужно. Нетерпение молодости, которое ещё не научился скрывать.

Вошёл быстро, по-курсантски: плечи развёрнуты, подбородок поднят, шаг широкий. Форма повседневная, но чистая, отглаженная. Петлицы курсанта, на рукаве шеврон лётной школы. На сапогах пыль, не успел почистить. Или не стал — добирался с вокзала, не до того.

— Здравствуй, отец.

— Здравствуй. Садись.

Сел. Руки на коленях, спина прямая. Привычка, которую вбивают на первом курсе. Осанка пилота, которая остаётся на всю жизнь.

Загорел. Лицо обветренное, губы потрескались. Крымское солнце, крымский ветер. Кача — это южный берег, открытое море, солнце круглый год. Курсанты там становятся смуглыми, как матросы.

Девятнадцать лет. Второй курс Качинской школы. Сын Сталина, который учится летать.

Сергей смотрел на него и думал о том, чего Василий не знал. О том, что было в другой жизни. Василий Сталин — генерал-лейтенант в тридцать лет. Командир авиадивизии, потом корпуса. Герой войны или карьерист, который пользовался фамилией? Источники расходились. Одни говорили — храбрый лётчик, настоящий командир. Другие — пьяница, самодур, выдвиженец по блату.

Правда, наверное, посередине. Как всегда.

После войны — падение. Арест, тюрьма, ссылка. Смерть в сорок один год от алкоголизма. Сын Сталина, который не пережил отца надолго.

Здесь будет иначе. Здесь Василий не станет генералом в тридцать лет. Здесь он будет расти как все, без привилегий. Если выживет на войне — хорошо. Если нет… Сергей отогнал эту мысль.

— Как долетел?

— Не долетел. Доехал. Поездом, двое суток.

Голос ровный, без жалобы. Констатация факта.

— А хотелось бы?

Василий усмехнулся. Отцовская усмешка, только моложе. Та же складка у губ, тот же прищур.

— На Ут-2 до Москвы семь часов. Может, шесть с попутным ветром. Но курсанту самолёт не дадут. А попроси я — дадут, потому что фамилия.

— Поэтому поезд.

— Поэтому поезд. Плацкарт, верхняя полка, чай из титана. Как все.