Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 34

Но меня сморил сон, так что я уронил голову на руки и тут же очнулся, добравшись до своего продавленного дивана, с трудом стащил халат и провалился в дрёму, соткавшую кошмар в стиле Лавкрафта. Будто бы вхожу в актовый зал. Ослепительно-ярко горят потолочные лампы, а на сцене, на постаменте, укрытым бархатным покрывалом, стоит гроб, украшенный бордовым крепом. И к нему тянется унылая процессия, неразличимые лица, люди подходят, наклоняются, проходят и спускаются с другой стороны сцены.

И вот подхожу я, вижу абсолютно белое, как мел лицо Ратмиры Витольдовны, заострившиеся черты лица, зажмуренные глаза, плотно сжатые в одну линию синие губы. Вокруг стоят венки: «От коллег», «От сестры и племянников», «От однополчан», их много, они пахнут ярко и сильно хвоей, но этот запах туманит голову и заставляет слабеть ноги.

И тут, как в фильмах ужасов, Витольдовна распахивает глаза, присаживается в гробу и смотрит на меня молча, но с таким осуждением, что подкашиваются ноги. Встаёт во весь рост в похоронном одеянии — чепец, бежевое длинное платье в кружевах, делает шаг и оказывается рядом. Хватает меня за руку и сильным движением бросает в гроб, из которого только что восстала. Я пытаюсь вырваться, вылезти. Но сверху падает тяжёлая крышка, скрывая весь свет. Я слышу, как стучат молотки, забивающие гвозди. Я изо всех сил бью кулаком по дереву, царапаю ногтями, заливаясь холодным потом. И тут передо мной высвечивается табличка: «Выберите период! Выберите период!», она мигает, пробегают волны. И гаснет, погружая меня в страшную, пугающую тьму. И я просыпаюсь, весь мокрый, меня бьёт озноб, и я с трудом осознаю, что это был лишь сон, кошмар.

Очнувшись от тяжёлого сна, я чувствовал себя отвратительно. Пока добирался до школы, перед глазами висела картинка с учительской, стол Витольдовны, за которым предстояло теперь сидеть. И когда вошёл в комнату, которая, кажется, ещё хранила ауру вчерашнего скандала, и увидел бывшее место завуча с аккуратными стопками папок, канцелярским прибором из карельской берёзы, чёрным допотопными телефонным аппаратом с пожелтевшим диском, внутри всё опустилось, спазмом скрутило желудок, в животе образовалась пустота, заполнявшая страхом, лишавшим самообладания. И понадобились вся моя сила воли, чтобы окинуть взглядом учителей и сказать:

— Коллеги, приветствую вас всех. Поскольку я назначен пока исполняющим обязанности завуча, прошу вас остаться на небольшую планёрку.

Прокатился едва заметный шум, у немки и англичанки по лицам проскользнуло недовольство, досада, но они вернулись за свои столы, уселись, бросая на меня взгляды, в которых сквозило презрение к «пацану».

Пришлось подойти к столу Витольдовны, взять папки, просмотреть. Сесть на ее место я так и не решился, лишь достал свой блокнот, где набросал план.

— Вначале хотел, пользуясь моим новым служебным положением, — я постарался, как можно доброжелательней улыбнуться. — Изменить расписание, поставить больше уроков физики. За эту неделю многое пропустили. Так что придётся догонять…

— Тимур Русланович вёл уроки физики, — холодно возразила Аглая Борисовна, учительница литературы, у которой я видно больше всего вызывал неприязнь с тех пор, как сумел продавить сквозь её мнение постановку пьесы Брехта.

— Да, я помню об этом, Аглая Борисовна, — как можно спокойней ответил я. — Я не подвергаю сомнению компетентность Тимура Руслановича, просто сам хочу войти в прежнюю колею, — я понимал, что должен держаться в рамках приличия, не нападать на собственных коллег с обвинениями, это вызывало у меня приступ тошноты. — Вы согласны выполнить мою просьбу?

Я оглядел всех, никто не стал возражать, хотя понимал, что власть, которую получил, скорее всего, недолговечна, но все равно со мной спорить никто не стал. Это в какой-то степени заставило ощутить себя более уверенным. И уже спокойным тоном, я изложил свои идеи.

— Мне хотелось бы получить от всех вас не только отчёты по составленному плану уроков, но ваши предложения по улучшению вашей деятельности.

Рассказал о своих планах о введении новых кружков, факультативов, мотокружок, фото, шахматы, моделизм. О своих мечтах об астрофическом кружке, я даже не заикался.

— Это почти все есть, — возразил наш трудовик. — Во Дворце пионеров. Там и моделизм, и радиокружок, и танцы всякие.

— Да, верно, Родион Петрович. Но это все для пионеров. А старшеклассники туда не ходят. Болтаются по подъездам, бренчат на гитарах, курят, пьют, иногда балуются и чем-то похуже. Я хотел увлечь чем-то полезным ребят девятых и десятых классов. Театральный кружок я хочу пригласить вести профессионала, режиссёра театра «Наш дом», Эдуарда Константиновича Брутцера. Который очень помог нам в постановке. Вы считаете, что это неосуществимые фантазии?

Вопрос я задал, пристально глядя в глаза Кузнецова. Он не выдержал моего взгляда, выпятил нижнюю губу, но ничего не ответил.

— И ещё. Коллеги, я хотел бы ввести правило — не курить в учительской.

— Как это⁈ — взвилась возмущённо Инесса Артуровна. — Вы что, будет выгонять нас курить в туалете?

— Нет, Инесса Артуровна, не в туалете. На улице.

У женщины вытянулось лицо, глаза стали круглыми, как у совы, на щеках выступили пунцовые пятна. Казалось, вскочит, вцепится мне в физиономию своими длинными ногтями с ярко-алым лаком. Но она осталась на месте, только бросила взгляд на свою подругу — учительницу английского Элеонору Станиславовну, мол, представляешь, куда занесло этого выскочку. У меня в нервном тике задёргался правый глаз, но я спокойно продолжил:

— Какой пример учителя подают своим ученикам?

— Они не видят этого, — проворчала англичанка, отведя глаза.

— Видят, когда приходят за классными журналом или просто так.

— А если мы будем курить на улице, они тем более увидят.

— Ну, значит, надо бросать, коллеги. Я вас понимаю, Элеонора Станиславовна, бросить курить трудно. По себе знаю. Как говорил Марк Твен: «Бросить курить легко, я делал это десятки раз». Это дурная привычка. Особенно для женщины.

Прозвенел звонок, но все учителя остались сидеть на местах, как примерные ученики — вот, что делает с людьми аура власти.

— Коллеги, на этом считаю нашу планёрку законченной. Спасибо за внимание. Но прежде я изменю расписание. Никто не возражает?

Ответ на вопрос я не услышал — повисла тягостная тишина. И я решительно подошёл к доске и поставил в 8-х, 9-х и 10-х классах уроки физики, так чтобы я мог их все провести. Восемь уроков подряд, внутри даже все сжалось, как я представил, сколько сил придётся мне потратить, и особенно тяжело из-за того, что я расслабился за эту неделю, отошёл от учебного плана.

Это оказалось тяжелейшим испытанием для меня. К шестому уроку дьявольски разболелась голова от духоты, постоянного напряжения, внимания ребят, для которых я после премьеры спектакля, стал кем-то вроде божества. И когда прозвенел звонок на перемену, я накинул полушубок и вышел на крыльцо, подышать свежим воздухом, в котором уже непередаваемо носилось ощущение весны.

Толкнув вторую двойную дверь, я оказался на улице, вдохнул полной грудью морозного воздуха, ощущая, как он приятно разливается в лёгких, ослабляет тиски, которые сжимали голову, энергичным шагом пришёлся по двору, добрался до маленького леска из стройных вязов и берёз около заснеженного футбольного поля. И случайно поймал обрывок разговора, в котором расслышал своё имя. За деревьями проглядывали трибуны из крашенных голубой краской металлических труб, где на деревянных скамейках там восседали три грации — немка, англичанка и русичка.

Голос англичанки прозвучал с фальшивой грустью:

— И будет у нас теперь, девочки, одна физика да астрономия. Физика да астрономия.

— Может быть, ещё математика добавится. Туманов дружит с Владленом, — капризно проговорила немка. — И больше этому Туманову ничего не нужно. Вы представляете, как ужасно он пел по-немецки. Это же позор, позор. Я готова была сквозь землю провалиться. Нет, ну почему этот выскочка не мог прийти ко мне и сказать: «Инесса Артуровна, так и так, мне нужно спеть по-немецки, помогите». Так ведь нет! Он назло мне стал петь по-немецки эти песни с ужасным акцентом. Курам на смех. Просто курам на смех!