Эксперимент. Книга 3. Эхо чужого разума - Увалов Валерий - Страница 14

Но это был именно тот, кого ждал Митрополит. Он ни с кем не спутает этот пронзительный взгляд, даже одного оставшегося глаза.

– Брат Явен? – Олекший решил отыграть неузнаваемость.

– Да, Высокопреосвященный Владыка, – с горечью в голосе сказал вошедший и сделал шаг вперед, чтобы наклониться и прикоснуться губами к руке митрополита.

И когда Явен выпрямился, Олекший обхватил того за плечи и с искренним участием, рассматривая лицо, спросил:

– Что же, брат, с тобой произошло?

Но, не дав Явену ответить, тут же указал на стул у небольшого столика, увлекая за собой гостя.

– Рассказывай, – кивнул Олекший, когда занял место напротив.

– Высокопреосвященный Владыка, – слегка поклонился Явен, – ты наверняка уже и так все знаешь, я не раз рассказывал свою историю братьям, и к ней добавить мне нечего. – Олекший начал понимающе кивать. – Но есть и то, о чем я никому не говорил.

Олекший немного подался вперед, ожидая откровения от Явена, и тот не подвел.

– Когда я очнулся, то долго лежал и молился, спрашивая у Господа, почему так случилось и, главное, зачем Он оставил меня в живых, хотя я должен был погибнуть там, в Тиховодье, со всеми мучениками? И, конечно, Господь мне не ответил, но Он дал знак.

Лицо митрополита не изменилось, оно по-прежнему выражало сочувствие и печаль, но бывший епископ Явен отчетливо заметил перемены во взгляде владыки, который говорил о его настороженности.

– Пока я был в беспамятстве, то видел крест и братьев, горящих в синем пламени. И как ветер разносит пепел, в который превратились люди, а сейчас я это видел наяву, – Явен перекрестился и Олекший сделал то же самое и перебил:

– Это всего лишь сон, брат Явен.

– Нет, Высокопреосвященный Владыка, – покачал головой гость, – это пророчество того, что грядет. И если все мои деяния во имя Церкви и Господа нашего ведут к этому, значит, я выбрал не тот путь. Я настолько уверовал, что исполняю Его волю, что возгордился этим и был покаран. И Всевышний сохранил мне жизнь, чтобы я искупил свои грехи и нашел праведный, угодный Ему путь. А это, – Явен провел перед своим лицом рукой, – чтобы я помнил.

Олекший медленно откинулся назад и с легким прищуром посмотрел на собеседника. Митрополит пытался понять, что же случилось с тем хладнокровным и рьяным служителем Церкви, которым был когда-то епископ и глава ведомников. Еще год назад, услышь тот подобные речи, вмиг бы запер такого проповедника в подвалах своей службы, чтобы расспросить того, кто ему все это нашептывает. Потому что если епископ считает, что он совершал неправедные деяния, то и Церковь также ошибается.

– И в чем же твой путь, брат Явен? – вкрадчиво поинтересовался Олекший и Явен выдал уж совсем крамольные слова.

– За этот год я видел больше святости, чем за всю свою жизнь, – Явен повернулся к окну и, глядя на величественный сад, посаженный еще Святым Акинфием, с восхищением продолжил: – И она была не в молитвах или храмах, святость была в матерях, которые собой закрывали своих чад. Святость была в простом пахаре, который с оружием бросался на врага всего живого, зная, что погибнет, но умирая с именем Господа на устах. А мой путь, Высокопреосвященный Владыка, – он снова посмотрел Олекшию в глаза, – мне еще предстоит узнать.

– На все воля Господа, – произнес Олекший и снова перекрестился.

Слова брата Явена всколыхнули внутренний мир митрополита. И на фоне того, что происходит за пределами стен Старграда, да и внутри тоже, они легли на благодатную почву. А как еще можно объяснить, что избранный Господом народ сейчас погибает от рук слуг нечистого? Но устои, впитанные с самого детства, не дали всему, во что верил Олекший, развалится в одночасье. Более того, он даже счел речь брата Явена опасной, но решил не торопить события. Все же человек, сидящий напротив, пережил немало, и от такого разум может помутиться у кого угодно, даже у священника. Но вера и молитвы лечат и не такое, глядишь, и брат Явен исцелится. Поэтому Олекший счел нужным поменять тему.

– А что ты скажешь об отступнике, которого ты привел?

– Я не говорил, что он отступник, – подобрался Явен. – Он тот, кто упал с небес, объятый пламенем. Это его механизмы, подобные железодейским, мы нашли в лесу. Он тот, кто назвался чародеем БОС, и теперь созданными его рукой предметами пользуются не только здесь, – Явен описал рукой дугу, – но и за пределами Беловодья. Он тот, кто назвался князем Воеводиным, хотя им не является, но это не помешало ему объединить вокруг себя людей и дать отпор железодеям там, где Святое Воинство потерпело неудачу. Он тот, чья вера в Господа слаба, как ни у кого другого, но это не мешает ему произносить слова, заставляющие трепетать души даже самых ярых ревнителей веры.

Явен замолчал и вновь повернулся к окну.

– Я не знаю, кто он: искусный лицедей самого дьявола, что прячется под личиной праведника, или же он тот, кто поведет нас против орд дьявольских отродий, освобождая святую землю. И, наблюдая, как он действует, я даже не знаю, какой из путей для нас лучше. Но он точно не отступник. Как раз для того, чтобы выяснить, кто же он такой на самом деле, я и привел его сюда. Но теперь, когда здесь осмотрелся, сдается мне, что я совершил ошибку, за которую мы заплатим достойную цену.

Эти слова окончательно убедили Олекшия, что с братом Явеном не все в порядке, и поэтому митрополит решил свернуть разговор. Тем более что он пошел не по тому укладу, который был определен им до беседы.

Перекинувшись еще несколькими ничего не значащими фразами, Олекший посоветовал Явену отдохнуть и вежливо направил его в сторону двери. И когда тот уже почти толкнул ее рукой, вдруг обернулся и сказал:

– Я больше не епископ Явен, теперь я отец Верилий, как меня назвали во время таинства священства.

Нейтральная полоса. Последний Оплот.

Монотонный гул разносился под сводами подземного ангара. С минуты на минуту должен прибыть чаровый поезд, и почти две сотни воев всячески пытались занять это время ничего не значащими разговорами. Кто-то стоял в компании своих сослуживцев, а кто-то и лежал на сваленных сумах, но, несмотря на кажущуюся внешнюю расхлябанность, виден был и порядок. Каждая группа, состоящая из десятка служивых, непременно находилась рядом со сложенными пирамидой ящиками, готовая сразу же начать погрузку, как только прибудет поезд. И Ярхипу, петлявшему среди всей этой массы народу, приходилось становиться невольным слушателем различных историй, звучащих из уст скучавших воев.

– А мне вчера жонка сказала, что носит под сердцем дитя, – сказал вой лет тридцати пяти с сияющим, как начищенная бляха ремня, лицом.

– Добрая весть, – с улыбкой протянул его сосед и хлопнул счастливца по плечу.

– Ага, первенец, – засветился еще ярче вой, принимающий поздравления от сослуживцев и с иронией добавил: – Вот бы сын родился, наследник.

– А хоть и дочка, – подбодрил его еще один сосед. – У меня их, почитай, пять и ничего. А сына еще успеешь, какие твои годы.

Своего первенца Ярхип помнил, как сейчас: всю ночь держал сына на руках, и всю ночь улыбка не исчезала с его лица. Маленький такой был, чуть ли на ладошку помещался, а сейчас вымахал выше отца. И пока Ярхип слышал этот разговор, то и не замечал, что улыбается, как тогда, много лет назад.

Но, стоило ему отойти чуть дальше, где общий фон заглушал разговор, он тут же помрачнел. Он, как и многие, покидал своих родных, отправляясь на войну, настоящую войну, откуда вернутся не все. Может, и ему уготована такая же участь. Но, с другой стороны, по-другому нельзя. Если бы не князь, то сейчас косточки всей его семьи давно бы обгладывали какие-нибудь твари. И если он не вернется домой, то хотя бы отдаст жизнь, чтобы вернуть князя. А будет князь – будет и семья его жить, именно жить, а не выживать, глядишь, детишки в люди выбьются.

Поразмыслив над этим еще секунду, на лице Ярхипа появилась решимость, и он двинулся дальше, подходя ближе к следующим любителям почесать языками.