Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 32

— Олег Николаевич! Мы уже все! Мы готовы!

Я открыл глаза, увидев, как рядом столпились мои ребята, с радостными, возбуждёнными лицами. Глаза блестят, и все выражают нетерпение, желание сразу начать изучать новый незнакомый мир.

— Так, все оформились? — пришлось поднять задницу с мягкого удобного сидения.

— Да! — заорали все.

— Не надо только кричать. Немцы этого не любят. Шуметь, слушать громко телек не стоит. Давайте будем вести себя прилично. Согласны?

Ребята молча, но энергично закивали. Оказалось, что нас всех поселили на одном этаже, что меня, разумеется, порадовало. И так всей толпой мы направились к шахтам лифта. В холл выходило несколько штук.

Скоростной лифт, вжав в пол, словно мы взлетали на ракете, почти мгновенно перенёс нас на наш этаж, и мы оказались в широком коридоре, устланной темно-зелёной, прямо как настоящая трава, ковровой дорожкой с мягким длинным ворсом, который гасил все звуки.

Брутцер первым вошёл в номер, присвистнул от удивления. Номер нам дали шикарный, угловой. Из окон гостиной, где стояло два мягких диванчика, можно было наблюдать не только всю панораму города, утопавшего в ярких огнях, до самого горизонта, но и знаменитую телебашню, чей ствол казалось можно достать рукой, если открыть окно.

В номере оказался письменный стол с лампой под зелёным металлическим абажуром. И, разумеется, телевизор, выглядевший по-советски довольно унылым. Но Брутцер тут же схватил лежащий на столе пульт и включил. Экран вспыхнул и когда нагрелся я увидел вполне приличную картинку, но черно-белую. Шёл какой-то фильм, или скорее сериал, судя по крупным планам. На мгновение экран заслонила картинка с надписью «Polizeiruf 110», и я вспомнил, что на нашем ТВ показали несколько эпизодов этого сериала, который назывался «Телефон полиции 110».

Я распахнул дверь, что вела в другую комнату и обнаружил там две широкие кровати с высокими спинками, над которыми висела картина в металлической раме, Слева — длинный шкаф из полированного светлого дерева, с раздвижными зеркальными дверями. Я разложил свой немудрящий скарб на полки и решил принять душ, смыть этот противный запах поезда, который, казалось, прилип к коже, и не выветривался ничем.

Ванны тут не оказалось, но раковина, душ с лейкой вполне мне подошёл. На стене, на изящном кронштейне, даже покоился симпатичный в черном блестящем корпусе фен. И когда взял его в руки, вдруг нахлынули воспоминания о дне рождения Марины в ресторане «Архангельское», где мы с ней были так близки в сауне, плавали вместе в маленьком бассейне, а потом она сушила свои прекрасные волосы советским феном под розовой клеёнчатой шапочкой. И в груди что-то защемило, стало трудно дышать, сердце пронзила острая боль, и я оперся на раковину, пытаясь сдержать слезы. Казалось, мы не виделись целую вечность, и я бы все отдал, чтобы услышать её голос, смех, ощутить тепло её дыхания.

С трудом взяв себя в руки, я вышел обратно в спальню, уже в халате и прилёг на кровать, прямо на одеяло. И только сейчас ощутил в полной мере, как гудят мускулы, и, кажется, по-прежнему, я ощущаю, как все пространство качается туда-сюда, будто слышу перестук колёс.

— Ну чего разлёгся? — услышал я насмешливый голос Брутцера, и с неудовольствием открыл глаза. — Эльза Дилмар звонила. Просила тебя подняться в ресторан.

— Куда она звонила? — не понял я.

— Как куда? Сюда в номер. Тут же внутренний телефон имеется. Давай, давай, вставай, — Брутцер плюхнулся рядом и потряс меня за плечо.

— Не хочу, — я закрыл глаза и скрестил руки на груди, словно у покойника.

— Да ладно тебе капризничать. Вставай! Если дама, которой мы всем обязаны, просит с ней встретиться. Ты не должен отказываться.

Я тяжело вздохнул, присел на кровати и начал стаскивать халат. Брутцер вскочил, выбежал из спальни и вернулся с бутылочкой зелёного стекла с распылителем:

— Давай я тебе спрысну отличным одеколончиком.

— На надо на меня прыскать, — я успел отстранить его руку. — Слушай, я ж не на свидание иду.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами Брутцер.

Я быстро натянул брюки, рубашку, галстук и направился к двери.

— Эй, забыл карточку гостя, — крикнул мне в спину мой чересчур заботливый сосед.

Пришлось вернуться, захватить карточку, что дали на стойке администрации с моей фамилией, датой приезда и отъезда. И только после этого я на лифте поднялся на тридцать второй этаж. И вошёл внутрь. Справа у входа начинался бар, где на высоких стульях с ярко-красными кожаными сидениями расположились посетители, рядом с ними на полированной столешнице под дерево, стояли высокие бокалы, у кого с коктейлем, у кого с пивом, судя по запаху и пене. А дальше шли столики из стекла. Потолок поддерживали массивные колонны квадратного сечения. За широкими и высокими окнами до самого горизонта раскрывалась во всю ширь лежащий в сиреневой дымке Берлин, залитый огнями.

У окна я увидел Эльзу за столиком вместе с мужчиной средних лет в отлично сшитом костюме в ёлочку, вытянутое лицо, седые редкие волосы, бородка и элегантные очки в золотистой квадратной оправе.

— Guten Abend, Frau Dilmar.

Она улыбнулась, изящным движением подала мне узкую руку, которую я приложил к своим губам. Повернулся к ее гостю и представился:

— Guten Abend. Darf ich vorstellen? Mein Name ist Oleg Tumanov.[11]

— Это Герхард Шмидт, — представила мужчину Эльза. — Директор театра Горького. В котором вам предстоит выступать, Олег. Присаживайтесь.

Я чуть поклонился, отставил стул, и присел, положив руки перед собой.

— Очень прият-тно познак-комиться с вами, герр Туманов, — с акцентом, медленно и тягуче, почти по слогам, но ясно и понятно, отозвался Шмидт. — Вы ка-рошо говорит-те по-немецки.

И я предложил:

— Wir können Deutsch sprechen.[12]

— Nein! Я тоже хотеть тренировать русский, — возразил немец. — Я хотеть предупредить вас, герр Туманов. Ваше представление должно длиться два часа. Вы понимайт? Два. Не больше.

— Да, я понимаю, герр Шмидт. Мы обязательно уложимся.

— Карашо. Первый спектакль будет как… Generalprobe.

— Прогон. Генеральная репетиция, — понял я.

— Ja! — Шмидт удовлетворённо кивнул. — Зрителей может быть не много. На следующий день мы устроим два представления. И зрителей будет больше.

Я прекрасно понимал, что зрителей может три с половиной штуки. И готовился к этому. Но немец так старательно подготавливал меня, словно пытался удержать от разочарования маленького ребёнка, который мечтал о велосипеде, а родители решили подарить ему плюшевую игрушку.

Словно из воздуха, абсолютно бесшумно, нарисовался официант в темных брюках, белой рубашке с галстуком-бабочкой и приталенном жилете. С круглого серебристого подноса выставил передо мной блюдце с пирожным и фарфоровую чашечку.

— Vielen Dank, — я проводил взглядом официанта и отпил глоток из чашечки, ощутив приятное послевкусие с ореховыми и фруктовыми нотками.

— Герр Туманов, — продолжил Шмидт. — Нам бы хотелось, чтобы вы сыграть… — он задумался, видимо, пытаясь подобрать слова. — Русская классика. Вы понимаете?

— Герр Шмидт имеет в виду, — вмешалась Эльза. — Чтобы вы показали какую-то сцену из пьесы русского писателя.