Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 6

— Не могу сказать. Я не знаком с генеральным секретарём. Просто меня наградили. Простите.

Подняв воротник, я быстрым шагом направился к школе, надеясь, что за мной никто не увяжется и не начнёт вываливать на меня свои просьбы.

Когда вошёл в школу, сразу услышал крики и стук мяча из физкультурного зала. Наш толстяк физрук на поминках тоже не пил спиртное, как и я. И это спасло его.

Техничка равнодушно взяла мой полушубок, отнесла на вешалку. Устроившись на стуле, взяла со стойки корзинку, где лежал огромный клубок синего лохматого мохера, начала вязать, стуча спицами. А я поднялся в учительскую. И тут обнаружил Татьяну, юную учительницу литературы. Она что-то усердно переписывали из открытой книги. Заметив меня, вскочила с места, словно ученица и пробормотала:

— Здравствуйте, Олег Николаевич, а я тут к урокам готовлюсь.

Залилась краской, смутилась, накрутила локон на палец, что вызвало у меня улыбку.

— Добрый день, Татьяна Дмитриевна. Садитесь, садитесь. Я вижу. Вы молодец.

Бросил взгляд на расписание уроков. Отметил с удовлетворением, наша секретарша расположила всё так, как я и хотел. И только мысль пронеслась, сколько же наша Анна Артёмовна тут сидела, перепечатывая Булгакова? До утра?

— Татьяна, а как называется ваша дипломная работа?

— «Исторические темы в творчестве А. С. Пушкина на уроках литературы в средней школе».

— Интересная тема. Пушкина любите?

— А вы нет?

— Честно говоря, не люблю, — я дошёл до стола завуча, повесил там свой пиджак. Присев за стол, открыл папку со списком дел. — Знаете, в школе отбили охоту читать любую классическую литературу. Хотя учился я отлично. С золотой медалью школу окончил. Но больше технические дисциплины уважал: физику, математику. А Пушкин… Не знаю, наверно, я упал в ваших глазах?

— Нет. Не упали. Просто… Это сложно объяснить. А вы вообще стихи не любите? Или только Пушкина?

— Не люблю стихи. Вернее, только в виде песен люблю.

Бесцеремонно резко прозвенел звонок, и девушка закрыла учебник. Подхватив сумку из светло-коричневой кожи, направилась к двери.

Я вскочил и оказался рядом:

— Татьяна, давайте я вас представлю нашим ученикам? Не возражаете? Все-таки девятый класс. Лоботрясы.

— Я умею за себя постоять, — ответила Татьяна, и в голосе её я услышал ту самую уверенность, которую совсем не ожидал от такой хрупкой девушки.

— Ничего. Ничего. Я вам верю. Просто это моя обязанность. Я же все-таки завуч.

Мы вместе поднялись на второй этаж, в класс, увешанный портретами классиков: Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Маяковского, Чехова. Над классной доской висели портреты Горького, Льва Толстого и Достоевского.

Когда мы вошли, все вскочили, выпрямились. Впились в меня взглядами. А я состроил самую серьёзную мину:

— Вот, эта наша новая учительница литературы, Татьяна Дмитриевна. Любить не обязательно, но уважать — да. Садитесь. А если кто-то не послушается, того выпорю, — шутливо погрозил кулаком.

Все грохнули смехом, уселись за парты с улыбками, а я взглянул на Татьяну:

— Начинайте, я у вас тут немного посижу. Не возражаете?

Прошёл на последний ряд, присел за парту. Но теперь девушка совсем не конфузилась. Повесила сумку на стул и сразу стала читать стихи:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

«Евгений Онегин» всегда навевал у меня невыносимую скуку, но то, как девушка читала эти стихи из поэмы Пушкина, почему-то увлекло меня, она вкладывала в каждое слово смысл, которого раньше я не замечал. Её медовый, с отличной дикцией голос, ласкающий слух, сексуальный, от чего щекотало и холодило в горле, заставлял не слушать, а внимать каждому слову.

Она не стала рассказывать про «лишнего человека» Онегина, проводить какие-то аналогии, наоборот начала рисовать портрет эпохи, с таким знанием дела, словно сама жила рядом с Пушкиным. Рассказывала о балах, о моде для женщин и мужчин. И на миг показалось, что я перенёсся куда-то в старинную усадьбу. Сижу на стуле, обитым сафьяном, среди гостей — мужчин в сюртуках и фраках, женщин в белых, розовых платьях с глубоким декольте, а перед нами юная дева в лёгком платье, стянутом под высокой грудью поясом — оно напоминало античную тунику, читает чудесные стихи.

Я так заслушался, что, бросив взгляд на часы, понял, что уже сильно опоздал на свой урок. Но уходить совсем не хотелось. Жаждал узнать, что ещё нового сможет рассказать эта юная девушка.

Когда она вытащила из сумки небольшую картину и отвернулась к доске, чтобы повесить ее, я все-таки встал, подошёл к ней. Она обернулась с каким-то испугом.

— Татьяна Дмитриевна, к сожалению, мне самому надо на урок. Жаль покидать. Вы так интересно рассказываете. Прошу продолжайте.

Сжал ее руку в своих, быстро прижал к губам, вызвав у неё прилив смущения, она зарделась, как маков цвет. И направился к двери. Чуть постоял рядом, слушая её голос, который не отпускал. Но потом все-таки, встряхнув головой, отгоняя видение хрупкой девушки, которая словно перенесла меня в эпоху XIX века, направился к кабинету физики.

Но дойти до класса не успел. Мне навстречу, едва не сбив меня с ног, бежал пацан, растрёпанный, со свисающим набок красным галстуком. Я успел перехватить его, взглянув в его выпученные глаза, поинтересовался:

— Ты чего такой взъерошенный?

— Олег Николаевич! Данька повесился! В туалете!

Я замер, ноги будто примёрзли к полу, настолько это звучало чудовищно.

— Какой Данька? — машинально переспросил я.

— Данька Ефимов. Из шестого «Б»!

И тут перед глазами пронеслись картинки: переполненное пассажирами нутро электрички и пацан, шарящий по карманам пассажиров. Даня Ефимов, которого поймал на краже и отвёз в школу. Это было… Да. В тот самый день, когда хоронили Витольдовну. Я потребовал, чтобы он родителей в школу привёл. Но тут прощание с Витольдовной, выстрел на кладбище, поминки, Ольга, Егор, которому возил лекарства, награждение, банкет. Все смешалось, и я совершенно забыл о парне.

Отпустив мальца, я бросился в туалет.

Глава 3  

Беспокойное хозяйство

В туалете остро воняло дешёвым куревом и мочой. Свет, пробивавшийся сквозь мутное, заиндевевшее окно высвечивал кафельный пол с выбитыми кое-где плитками, унитазы, в которых плавали обрывки газет и окурки, писсуары с пожелтевшим сливом. Я поморщился, решив, что буду бороться с курением и здесь, и чтобы уборщицы мыли туалеты тщательно, хорошими средствами. Но тут же все мысли мои стали заняты длинной фигуркой, что висела у окна. Парень прикрепил ремень к выступающей трубе, забрался на колченогий стул, который здесь стоял для желающих курить сидя.

В туалет забежало несколько старшеклассников, они помогли мне снять мальчика. Я держал его за ноги, а один из парней, освободил шею. И аккуратно усадили его на стул. Пошлёпал по щекам, Данька пришёл в себя. Увидев меня, закрыл лицо руками и зарыдал с таким отчаяньем, что сердце у меня пронзила острая боль.

— Ребята, позовите медсестру. Пусть принесёт что-нибудь успокоительное.

Один из старшеклассников кивнул и исчез. А я бросил взгляд на аккуратно сложенную курточку на подоконнике. Там сверху лежал листок бумаги. Корявым полудетским почерком с ошибками было написано совершенно по-взрослому: «В моей смерти прошу винить Туманова, учителя. Который совершал розвратные дийствия…»

Даня отнял руки от зарёванного лица, выхватил у меня из рук листок и разорвал на мелкие клочки, и даже попытался засунуть их в рот, но я остановил его руку, вытащил бумажки и сунул в карман.