Тебя одну (СИ) - Тодорова Елена - Страница 14

Бах-бах-бах…

Сердце снова бьется, с силой распирая грудь.

Электрический импульс — от Фильфиневича ко мне. Разряд, и я, содрогнувшись, падаю. А по факту — сломавшись, стекаю по его твердому телу, словно растопленный воск.

Охрана не двигается. Я предупредила, что сегодня исполню особый номер, в котором задействую «случайного» посетителя. Это последнее, что я отмечаю, ведь дальше все исчезает. Люди, связанные с ними ощущения, сам зал, разговоры, выкрики и даже раздражающие запахи — все остается за пределами нашей реальности.

Пальцы Димы, врезаясь в ткань платья, крепко фиксируют мою талию, и мне, после короткой пробежки в зоне того же круга, удается поймать равновесие и занять свое место в паре.

Сталкиваемся взглядами.

В его глазах — идентичный с моим шквал из огненной ярости, лютой ненависти и выжигающего душу влечения.

Люцифер и Фиалка.

Это не просто образы. Это и есть вечность.

Было так. Есть. И будет до самого конца мира.

На осознании этой силы в голове что-то сдвигается. А на принятии — лихорадит каждую клетку тела.

Дыхание сбивается, слету выходя на высший уровень.

Исполнители «Bring Me to Life» взывают друг к другу, требуя разбудить, оживить, вывести из темноты, а кажется, словно эти крики наши — мои и его, разрывающиеся между жаждой воссоединиться и желанием разнести эту связь.

Дима стискивает мою талию, наступает. Я сдаю позиции, отступаю, но при этом, скользнув ладонью ему на затылок, прижимаюсь, пока не сцепляемся по всем точкам.

С нарастающим ритмом музыки начинаем двигаться. Сходу агрессивно, исступленно, надрывно. На пределе эмоций. На изломе чувств. Не танцуя, а как будто сражаясь.

Руки Фильфиневича мощные и неумолимые, как сама судьба. Обхватывают. Сковывают. Обездвиживают. Удерживают. Я с трудом выскальзываю, но он сразу же волочит назад.

В борьбе с надвигающейся стихией раз за разом сталкиваемся. С болью расходимся. И вновь сливаемся в единое целое.

Кто плюс? Кто минус? Уже не понять. Итог один — притягиваемся.

Соединяясь, начинаем с безумной скоростью кружиться. Точнее, это он… Дима, сжимая одни лишь запястья, вертит мной так, словно собирается выбросить из этого гребаного замкнутого круга. Я летаю, пока сердце не дает команду бороться. Совершив усилие, возвращаюсь к нему — оплетаю ногами бедра, обвиваю руками шею.

Замедляемся точно в нужный момент — когда временно спадает накал композиции. Вращаемся, будто все уже достигнуто. Словно прощение получено.

Мы так близко, что я чувствую, как колотится Димино сердце. Как бугрятся от напряжения его мускулы. Как его дыхание обрывается на моих губах.

Из глубин моего нутра словно скважина проклевывается. Волна за волной, она долбит вверх, пока фонтан раскаленной нефти не пробивается наружу, вызывая возгорание, которое мгновенно охватывает всю меня.

Руки Фильфиневича — единственное, что удерживает меня в этой реальности. Но я знаю, что он тоже на грани. Это видно в его глазах — голодных и необузданных, полных звериной тоски, которая точно так же готова взорваться.

Только поэтому на новом музыкальном подъеме он отталкивает меня, вынуждая все же выйти за пределы круга. Связь почти разорвана — держусь на самых кончиках пальцев. Задыхаясь от паники, пробегаюсь по темноте, словно по раскаленным углям. Доли секунды, и Дима дергает обратно, буквально требуя моего возвращения.

Я была уверена, что это будет именно так. Была готова к тому, что Фильфиневич танцует, как профи, и все же этот контакт делает то, что не удалось сделать вентилятору — сметает меня.

Захлебнувшись эмоциями, я, как обычно, пытаюсь атаковать его. Поднимаю руку, чтобы ударить, но он грубо перехватывает мое запястье и безжалостно его стискивает. С невольным вскриком выгибаюсь, однако сбежать не удается. Напротив, Фильфиневич подтягивает еще ближе, пока в этом противостоянии не сталкиваются наши лица.

Его глаза — ад. Мои, подозреваю, тоже.

С размаху толкаю его в грудь. Он, резко тряхнув меня, заставляет, корчась от боли, сползти вниз. Хватка смягчается, как только мои колени трескают об пол. Его горячие ладони обхватывают мое лицо.

Глаза в глаза. Подавляющая сила.

Рр-р-р… К черту!

Я не из тех, кто будет валяться в ногах. Поднимаясь, намереваюсь уйти.

Шаг, второй… Дима ловит за руку и дергает обратно на себя.

В этот раз зрительный контакт мимолетен, но и мгновения достаточно, чтобы внутри меня все перевернулось, рухнуло вниз и рвануло обратно вверх, забив самые чувствительные зоны гремящим трепетом.

Взгляды, прикосновения, вибрации тел — все это невозможно игнорировать.

Когда я снова отворачиваюсь, Фильфиневич просто обнимает сзади. Падаю, с пронизывающей душу бережностью подхватывает, заставляя меня скользить ногами по паркету. Я словно тону, но не спешу. А он не торопит. Все так же поддерживая сзади, дает мне возможность прожить эти эмоции. Ключицы, грудь, живот — все его. Все им помечено. Но мне нравятся эти отпечатки. Я без них не могу.

Наш танец не совсем про эстетику. Он о разрушении. О страданиях. О злости. И о доверии, которое мы веками без взаимности друг от друга требуем.

Собираясь с силами, я поднимаюсь. Оборачиваюсь, чтобы столкнуться лицами. Шаг назад — каждый в свою сторону. И тут же по два вперед, навстречу. Фильфиневич выставляет руку в характерном танцевальном жесте, ладонью вверх, и я без промедления вкладываю в нее свою кисть. Другую изящно опускаю ему на плечо. Вторая пятерня Димы ложится мне на спину — уверенно и покровительственно, словно связь уже скреплена.

И вновь мы сливаемся в безумном вихре.

Дима ведет. Его движения четкие и твердые, но в них чувствуется вызов. И я, конечно же, охотно на него отзываюсь — виляя бедрами, подчеркиваю каждый удар музыки. Он ускоряется — я в такт с кошачьей грацией ритмично следую за ним. Подхватывает — я взмахами ног, словно ножницами, разрезаю пространство вокруг.

Сражаемся и сражаемся, проживая вечный конфликт, пока крик вокалистки не обрывается. Когда она, как мы знаем из известного всем ролика, падает, Фильфиневич обхватывает меня руками, прижимая с такой силой, словно способен удержать целый мир.

Мой лоб касается его лба. Я смотрю ему в глаза. Он — мне. И в этот миг между нами нет ничего, кроме оголенной правды.

Жизнь или смерть — все равно. Ни один из нас больше не намерен сдаваться.

— Вызови меня. Нам нужно поговорить, — шепчу я на последних аккордах трека.

Загоревшийся в зале свет не позволяет мне задержаться, чтобы услышать какой-то ответ. Даже в глаза Диме больше смотреть не смею, а потому не могу знать, как он воспринял эту просьбу. Подхватываясь, взбегаю на сцену и под аплодисменты, коих сегодня катастрофически мало, скрываюсь за кулисами.

То ли дело в опьянивших меня ощущениях, то ли проблема еще глубже, но кулуары этого проклятого клуба кажутся мрачнее, чем когда-либо.

Господи…

Я переполнена бурлящей энергией. Сердце стучит попросту бешено. Пошатываясь, я бегу в гримерку, опасаясь хоть на миг остановиться. Пугает ощущение, что одно крошечное промедление уничтожит.

Прижимая ладони к груди, стараюсь хоть немного успокоиться. Но проблема в том, что меня колотит. Я хочу смеяться и плакать — одновременно. А может, даже закричать, чтобы как-то вызволить этот ураган.

— Амелия, — схватив меня за руку, Роза Львовна жестко тормозит мое стремительное продвижение. — К Петру Алексеевичу. Живо.

Я громко сглатываю и, с трудом переведя дыхание, предпринимаю осторожную попытку освободиться. Однако хватка у змеюки оказывается покруче тисков.

— Кажется, у меня приват, — выдаю задушенно, все еще надеясь увильнуть.

Но Мадам и слушать не желает.

— К Петру Алексеевичу. Живо, — повторяет с уже нескрываемой злостью.

Мне больше нечего возразить.

Да и Роза Львовна буквально тащит меня к начальнику. Затолкав в кабинет, грубо швыряет в то самое кресло, сидя в котором в прошлый раз я уже хлебнула и унижения, и страха. Сама мегера с видом рептилии, готовой душить свою добычу, посмей та лишь шелохнуться, занимает соседнее.