Парторг 3 (СИ) - Шерр Михаил - Страница 38

Всё, что я говорил, это были мои рассуждения на вольную тему, размышления вслух. Любое стимулирование на местах сейчас невозможно, это прерогатива исключительно Москвы. Тут на месте конечно можно как-то организовать что-то разовое, как мы, например, однократно накормили черкасовскую бригаду и их детей. Но организовать им дополнительное постоянное питание мы не можем, банально нет ресурсов. Только через центр.

— Я попробую попросить всех в Сталинграде подать списки таких учителей, — задумчиво произнес Виктор Семёнович. — А там посмотрим, что можно будет сделать. Может, удастся что-то выбить в Москве. Но сейчас практически тупик, честно говоря.

Виктор Семёнович курил очень редко, и я никак не мог понять, в какие моменты его тянуло это сделать. Видимо, когда особенно нервничал или раздражался. Но вот сейчас он с явным раздражением отодвинул свою рабочую тетрадь, потянулся и спросил:

— У тебя махорка есть? — в его голосе слышалась усталость. — Хочется чего-нибудь позабористей, чем эти папиросы.

Я достал свой кисет и протянул его товарищу второму секретарю. Георгий Хабаров до попадания в эту реальность был заядлым курильщиком, а вот Сергей Михайлович курил очень мало. По молодости он был активным курильщиком, но после рождения дочери с этим делом начались проблемы. Девочке категорически не нравился запах табака, и пришлось делать выбор между привычкой и комфортом ребенка. В итоге курить он стал редко и исключительно на работе, где дочь не могла учуять запах.

В нынешней реальности в отношении курения я все больше становлюсь заслуженным строителем России и, скорее всего, курить скоро вообще брошу. Нормальных сигарет еще нигде нет, все без фильтра. От папирос часто возникал кашель, особенно по утрам, а от крепких сигарет или махорки даже рвота случалась, когда крошки табака попадали на губы. Бр-рр, неприятное ощущение, прямо скажу.

Но кисет и пачка папирос всегда были со мной. Кисет сам по себе был памятью о погибшем товарище, вещью почти священной. Содержимым кисета я частенько угощал кого-нибудь, как и папиросами. Этим делом сотрудников обкома и горкома снабжали хорошо, строго по нормам и без перебоев. Последнее время почти исключительно «Казбеком», самыми статусными советскими папиросами. По крайней мере, мне выдавали именно их.

Я сам за день выкуривал не больше пяти-шести папирос, а остальное у меня, как правило, «расстреливали» в течение дня разные люди. Тот же Михаил был заядлым курильщиком и, когда я доставал папиросу, всегда просил угостить. Отказывать товарищу не было причин.

Сейчас я составил компанию своему начальнику, но закурил, в отличие от него, «Казбек». Несколько минут мы сидели молча, каждый думая о своем. Виктору Семёновичу, похоже, перекур нужен был, чтобы успокоить свое раздражение и собраться с мыслями. А я тщетно пытался что-нибудь придумать по поводу учителей, но ничего дельного в голову не приходило.

— У меня только одна идея, — осторожно начал я, — но она на грани завиральства, честно признаюсь.

— Давай, выкладывай, — Виктор Семёнович внимательно посмотрел на меня. — Всё равно других вариантов нет.

— Если нам удастся наладить обмен с Закавказьем восстановленной техники на продовольствие, то возможно будет ввести небольшие дополнительные пайки и льготное питание в наших рабочих столовых. Для учителей, медиков и других нужных специалистов.

— Это ты, Егор, загнул, — покачал головой Виктор Семёнович. — Действительно завиральство. Для этого надо, чтобы обмены были постоянными, хотя бы до конца войны, вернее до массовой демобилизации. И объемы должны быть какие-то серьезные, чтобы хватило не на один раз.

— Так они и будут постоянными, — уверенно возразил я. — Немецкая техника долго жить у нас не будет. Всё-таки это уже б/у, использованное. А самое главное, она на бензине работает, а наш бензин ей не очень подходит по качеству. Поэтому или менять, или постоянно ремонтировать. А запчастей к этой технике нет, только если мы будем поставлять. А Кошелев, я уверен, производство запчастей наладит. Хотя бы из того металлолома, что будет разбираться. Того немецкого, что уже набили, на несколько лет работы точно хватит.

Виктор Семёнович сделал последнюю затяжку и с сожалением затушил самокрутку в пепельнице на столе.

— Ты ведь махорку не куришь, — констатировал он. — Отпиши мне свой табачок, я ведь, Егор, папиросами не накуриваюсь. Вот сейчас попробовал твою махорку и понял, чего мне не хватало.

— Виктор Семёнович, — удивленно протянул я. — Да без проблем, конечно.

— И откуда, скажи на милость, у тебя такой табачок? — с любопытством спросил Виктор Семёнович. — Он явно нетакой, что наши снабженцы выдают. Другой совсем, крепче и ароматнее.

— Табачком меня наши ребята комсомольцы балуют, — объяснил я. — У них несколько человек из одной деревни, там испокон веку табак выращивали какой-то особенный, местный сорт. Вот они своих ребят и балуют, с оказиями передают им посылки. Летчики с удовольствием это делают, им тоже этот самосад перепадает в благодарность.

— Понятно, — кивнул Виктор Семёнович. — Хорошее дело.

— Так что табачок без проблем отдам весь, — продолжил я, — и ребят попрошу вас снабжать регулярно. А вот кисет отдать не могу. Вы уж не обижайтесь, Виктор Семёнович, память это о погибшем товарище. Вещь святая.

— Да я на твой кисет и не претендую, — Виктор Семёнович достал из нижнего ящика стола кожаный кисет, раза в полтора больше моего. — У меня свой есть. Он у меня тоже памятный и тоже фронтовой. Мне его от имени эскадрона преподнесли под Волочаевкой. Вот с тех пор и служит мне верой и правдой. Последние годы, правда, почти на папиросы перешел, а тут чего-то опять на рассыпной табачок потянуло. Так ты не против, если я твой кисет ополовиню?

— Категорически против, товарищ второй секретарь, — стараясь быть серьезным, заявил я. — Согласен уступить только всё содержимое, целиком и без остатка.

— Ну, ты даешь, — усмехнулся Виктор Семёнович. — Это уже настоящий подарок получается.

— Давайте, помогу пересыпать, — я придвинулся ближе к столу.

Когда процесс пересыпания подарочного самосада закончился, довольный таким результатом Виктор Семёнович убрал свой кисет обратно в стол и продолжил наш разговор:

— Я сегодня ночью прямо спросил у Александра Ивановича о перспективах обмена, — его голос стал деловым. — Он как раз сам позвонил часа в четыре утра, я и решил воспользоваться. Так вот, процесс идет. В Баку, а обмен возможен только с Азербайджаном, этим занимается лично товарищ Якубов Мир Теймур. Так его они сами зовут. А мы Мир Алекперовичем. Знаешь, кто это такой?

— Понятия не имею, — быстро ответил я, действительно не представляя, кто это такой. — Наверное, какой-то главный тамошний начальник.

— Народный комиссар внутренних дел Азербайджанской ССР, комиссар государственной безопасности III ранга, — пояснил Виктор Семёнович. — Перед войной был там Председателем Верховного Совета республики. Так что уровень задействованных лиц там высочайший. Сам понимаешь, какое значение придается этому обмену.

Я удивленно покачал головой. Действительно, уровень серьезный.

— Он накануне звонил Воронину и сказал, что работа идет полным ходом, — продолжил Виктор Семёнович. — В ближайшую неделю, максимум дней десять, они будут готовы к первой партии. Азербайджанцы, кстати, проявили большой интерес и к трофейным легковым машинам. Кавказ, — товарищ Андреев ухмыльнулся, — есть Кавказ. Вопрос обмена на контроле лично у товарища Берии. Так что надо начинать готовиться серьезно.

Новость конечно очень приятная, но неожиданной ее не назовешь. Я был уверен, что всё так и будет. Даже по времени предполагал именно такой вариант развития событий.

— Ну что же, замечательно, — кивнул я. — Сегодня же надо будет поставить задачу Кошелеву начинать готовить технику к отправке. Пусть отберет лучшие образцы, приведет в порядок.

— Вот и я так думаю, — согласился Виктор Семёнович.

— Но вот что-то мне подсказывает, что комиссар Воронин звонил вам не по этому поводу, — я прищурился и наклонил голову, стараясь поймать взгляд Виктора Семёновича, который в ответ хитро заулыбался.