Правило плохого парня (ЛП) - Мур Марен - Страница 3

Он и не подозревал, что разжег во мне костер обиды, который только разгорался все эти месяцы.

Ставлю сумку на металлические трибуны, достаю коньки — те самые, что у меня еще со школы, — и быстро шнурую их. Это движение кажется таким знакомым, будто я делала его тысячу раз… только теперь оно ощущается как возвращение украденной части меня самой.

Вот чего отец так и не понял. Фигурное катание для меня было не просто хобби, не просто развлечением.

Оно было моей отдушиной.

Способом справляться с тревогой, когда казалось, что я задыхаюсь. Местом, где я могла быть собой — свободной и счастливой. И когда он отнял это у меня, то будто вырвал часть моей души.

Часть, без которой я жила все это время.

Внезапно что-то громко бьет в стекло передо мной, резко обрывая мои мысли, и я вздрагиваю от неожиданности.

Я так углубилась в себя, что даже не заметила, что здесь не одна.

Глухое ворчание и лязг коньков по льду заставляют меня резко поднять взгляд на фигуру, несущуюся через каток.

Стоп… Почему здесь кто-то есть? Это же мое время — приватное, которое я забронировала месяцы назад.

Медленно подхожу ближе, вплотную к бортику, и щурюсь, чтобы разглядеть получше.

Первое, что бросается в глаза, — потрепанная черная клюшка в его руке.

Хоккеист.

Кто бы он ни был, он высокий, с мощными плечами, темные от пота волосы почти черными прядями прилипли ко лбу. На мгновение я замираю, наблюдая, как он стремительно скользит от одного конца катка к другому. Кажется невероятным, что кто-то такого телосложения может двигаться так быстро.

Через несколько секунд он резко останавливается, взметая ледяную крошку, тяжело дыша, и тянется к черной бутылке с водой на бортике. Я вижу, как он наклоняет голову, льет воду в рот, затем ополаскивает лицо и с силой ставит бутылку обратно. Потом разворачивается к центру, скользит к красной линии и начинает быстрые переступания — будто отрабатывает упражнение.

Я прочищаю горло, делаю максимально дружелюбное лицо и кричу:

— Привет!

Но он не останавливается, продолжая ритмично двигаться, переступая с ноги на ногу.

Может, не услышал?

— Привет! — повторяю громче, выкатываясь на лед. Ноги слегка дрожат — скорее от волнения, чем от неуверенности. Подъезжаю ближе, почти к тому месту, где он тренируется. — Эм… Алло? — звучит резче, чем я планировала, мое приветствие грубо отражается от стен катка. Щеки мгновенно пылают, когда он резко оборачивается, и его темные глаза останавливаются на мне.

Он приподнимает бровь.

— Услышал с первого раза.

— Ну… ладно. Привет. Извини, что отвлекаю, но, кажется, какая-то путаница. Это мое время — приватное, я забронировала его еще месяцы назад.

Он неспешно подкатывает ближе, но ничего не говорит, просто смотрит на меня с раздражением. Брови сведены, губы слегка поджаты. Как будто мое появление — самое некомфортное, что с ним случилось за сегодня.

Теперь, когда между нами лишь пара сантиметров льда, я могу разглядеть его как следует. Даже без коньков он явно за метр девяносто, с легкостью затмевая мои скромные метр пятьдесят семь. Его растрепанные волосы мокры от пота и воды, непослушные пряди падают на глаза, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Глаза глубокого коричневого оттенка, почти такого же, как волосы, но кажутся черными из-за того, как он их сузил. Высокие скулы, резко очерченная линия подбородка с легкой щетиной.

Сложен как типичный хоккеист — широкий, мощный, но в нем чувствуется что-то… более резкое.

Он хватает край черного худи, приподнимает ткань, чтобы вытереть пот с лица, и на секунду обнажает рельефный пресс и темную линию волос, уходящую под пояс спортивных штанов. Рукав закатывается, открывая часть татуировки, обвивающей запястье и теряющейся под тканью.

Я осознаю, что уставилась, и поспешно поднимаю взгляд обратно к его лицу, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Соберись, Леннон. Ты же не впервые видишь симпатичного хоккеиста. Практически всю жизнь я провела на катках и усвоила: большинство из них (если не все) — одинаковые.

Самоуверенные. Наглые. Настоящие бабники.

Не то чтобы я вешала ярлыки, но таков мой личный опыт.

Он приподнимает бровь.

— Приватный лед, говоришь? Очевидно же, что теперь он мой.

Я слегка приоткрываю рот от его скучающего и снисходительного тона.

Эм, ясно. Это было грубо.

Делаю глубокий вдох и растягиваю губы в фальшивой улыбке — той самой, которую оттачивала годами. Я же Руссо. А значит, мастерски умею выглядеть собранной и невозмутимой, даже когда внутри все сжимается.

— Наверное, какая-то ошибка в расписании, потому что я выбрала это время специально под свой график.

На секунду воцаряется тишина, пока его взгляд медленно скользит по мне — будто только сейчас он действительно меня разглядывает. Когда глаза опускаются до белой юбки и лосин, уголок его губ дергается в усмешке, настолько снисходительной, что слова даже не нужны.

Он снова поднимает взгляд.

— Я не уступлю лед, принцесса. Сколько бы твои родители за него ни заплатили.

Что?

— Прости? — не веря своим ушам, бормочу я. — Ты даже не знаешь меня.

Его темные глаза скользят к моим конькам, и он кивает.

— Дорогие коньки? Бриллиант на пальце? Мне и не нужно.

Я опускаю взгляд на свои ноги, потом снова встречаюсь с его наглым взглядом, скрещивая руки на груди.

Не то чтобы я должна ему что-то объяснять, но эти коньки у меня уже годами — с последних соревнований. Да и злиться на его предвзятость глупо, когда сама пару минут назад точно так же его оценивала. Разница лишь в том, что я хотя бы делала это про себя, а не в лицо.

— Мои родители ничего не платили, но не это важно. Я имею такое же право быть здесь, как и любой другой. Как и ты.

Надменное выражение на его лице слегка меркнет, и он подкатывает еще ближе — настолько, что это уже нарушает личное пространство. Но почему-то я не отступаю, отказываясь дать ему то, чего он явно ждет.

— Все равно… не… уйду, — его голос низкий, тяжелый, и он вновь приподнимает бровь.

— Я тоже, — поднимаю подбородок. — Похоже, придется делить лед, да?

Что мне нужно сделать — это достать телефон и позвонить Саммер, администратору катка. Она, наверное, сможет решить этот вопрос в два счета, но сейчас я остаюсь здесь исключительно из принципа. Просто чтобы показать этому придурку, что он не может запугивать людей, чтобы добиться своего.

Эта наглая усмешка возвращается, его взгляд скользит к моим губам, затем лениво поднимается обратно к моим глазам.

— Не люблю делиться.

Я отвечаю ему слащавой улыбкой.

— Попробуй как-нибудь. Лучше поздно, чем никогда.

Откатываюсь назад, оставляя его по другую сторону красной линии, и указываю рукой на разделение.

— Ты остаешься на своей стороне, я — на своей. Легко.

— Ладно, — его тон отрывистый.

Теперь я просто веду себя по-детски, но последнее слово останется за мной.

— Отлично.

Я практически вижу, как он закатывает глаза, прежде чем разворачивается и скользит обратно к шайбам на своей стороне, затем бьет по одной клюшкой, отправляя ее в дальний конец катка.

Поворачиваюсь к нему спиной, скольжу к противоположной стороне и делаю несколько медленных кругов, чтобы разогреться. Надеюсь, это будет как езда на велосипеде — навык вернется сам собой.

Хотя сегодня я не буду делать ничего, кроме как заново привыкать к движениям. Медленно входить в ритм.

У меня есть привычка бросаться в омут с головой, когда дело касается того, что меня увлекает, поэтому я мысленно напоминаю себе, что сейчас не в форме, что не ступала на лед целый год и не могу сходу делать то же, что раньше, без риска травмироваться.

Даже если мне больше всего хочется поставить этого придурка на место — который, несомненно, и есть причина моей сегодняшней рассеянности.

Его массивное присутствие невозможно игнорировать, пока я катаюсь, но в конце концов час подходит к концу, и мы оба направляемся к выходу.