Правило плохого парня (ЛП) - Мур Марен - Страница 35

Что я вообще рядом с ним.

— Не был уверен, что твои коротенькие ножки справятся, — усмехается он.

Я закатываю глаза:

— Замолчи.

Борт резко прогибается, когда он садится рядом со мной. Снимает крышку коробки, достает пиццу-буррито.

— Ладно. Сейчас я переверну твою жизнь. Готовься.

Я принимаю еду, сдерживая желание снова закатить глаза от его театральности. Хотя, пожалуй, в этом есть своя прелесть, несмотря на весь его мрачный и дерзкий вид.

И стоило мне только откусить, как во рту разливается горячий, насыщенный вкус соуса маринара, острое пепперони и так. Много. Сыра.

— О, боже, — стону я. Глаза закрываются сами собой, я жую медленно, смакуя каждую секунду. — Это тааак вкуууснооо, — бормочу с набитым ртом, совсем не по-женски, но мне плевать: я переживаю вкусовой оргазм. — Каак?.. Черт.

Сейнт смеется:

— Я же говорил. Ну? Признай, что я прав. Давай.

Я прищуриваюсь и упрямо качаю головой.

Он безжалостно выхватывает буррито из моих рук и поднимает над головой. Его руки такие длинные, что я даже близко не дотянусь.

— Скажи это.

Я сверлю его взглядом, пока он откусывает огромный кусок и театрально стонет от удовольствия.

— Уф! Сейнт, ты что, издеваешься? Это хуже, чем дважды в соус макнуть! — взвизгиваю я, пытаясь вырвать еду обратно.

Он смеется, и звук этот окутывает меня, внизу живота сжимается.

Прекрасное звучание.

— Думаю, мы давно перешли эту стадию, да? — хрипло говорит он. — Или мне только приснилось, как ты слизывала с пальцев мою сперму?

Я зажимаю ему рот ладонью, мое лицо горит от смущения. Я, наверное, никогда не привыкну к его грязной речи… и к тому, как она сводит меня с ума.

Он легонько прикусывает мне ладонь, потом медленно проводит языком, и я отдергиваю руку, смеюсь, морщу нос:

— Ты ужасен.

А он только ухмыляется.

Я пользуюсь моментом и выхватываю буррито обратно:

— Ладно. Может быть… ты был прав.

Он щелкает зубами:

— Вот это прекрасно слышать.

И все же… этот наш обмен колкостями сегодня ощущается другим. Не ядовитым, а легким, игривым. Почему — я еще не разобралась.

Я не отвечаю, просто откусываю еще раз и поднимаю взгляд к черному небу, усыпанному звездами.

Не помню, когда в последний раз просто сидела и смотрела на звезды. Вся моя жизнь — это вечное «давай, давай, дальше, дальше». Никогда нет времени остановиться, вдохнуть полной грудью, позволить себе вот такие мгновения.

Между учебой, требованиями родителей, их бесконечными поручениями, клубом, волонтерством, катанием — пока это не отобрали — времени на то, чтобы просто быть, никогда не оставалось.

— Ты что-то притихла, — произносит Сейнт рядом. — О чем думаешь?

Я снова смотрю на небо, кажется, вижу Большую Медведицу.

— Просто поняла, что давно так не делала.

— Ела пиццу на борту старого пикапа?

Я смеюсь, качаю головой:

— Да, всего два раза в год, не чаще. Настоящая трагедия, — когда он беззвучно смеется, плечи подрагивают, я добавляю: — Я про звезды, про тишину… про все это.

Между нами зависает пауза. Спокойная, легкая.

И это удивляет меня.

— Ты раньше сказала про отца… — Сейнт чуть поворачивается ко мне. — Это из-за него ты так выкладываешься в катании?

Вопрос застигает меня врасплох. Не ожидала услышать такое от него. Но ясно одно: между нами открывается что-то новое.

Я сглатываю, пытаясь проглотить внезапный ком в горле.

— Это сложный вопрос, и… — я запинаюсь, подбирая слова. — Еще более сложный ответ.

Его взгляд темнеет, он кивает:

— Я кое-что знаю о сложностях.

— Если коротко, то нет. Но и да. Думаю, я гружу себя до изнеможения, потому что он всегда ждал от меня идеала. А теперь… я начинаю понимать, насколько нереален и недостижим этот стандарт. Но от этого его ожидания не становятся легче, — я делаю паузу, затем тихо добавляю: — Быть идеальной — чертовски выматывает.

Эта рана еще свежая, болезненная, и теперь я выставляю ее напоказ.

И даже крошечная уязвимость все еще страшна.

— И знаешь, что самое ужасное?

Он поднимает бровь:

— Что?

— Я сама позволяла себе страдать. Так долго была покорной, примерной дочерью, всегда делающей то, что велят, что даже не заметила, как потеряла контроль над собственной жизнью. Даже не понимала, что что-то не так, — грудь сдавливает от нахлынувшего чувства, и из горла вырывается сухой смешок.

Сейнт молчит, просто слушает. Не перебивает, не утешает банальными словами — просто слушает. И это удивительно… успокаивает.

— Думаю, переломный момент был, когда он подстроил встречу с моим бывшим, Чендлером, на одном из благотворительных вечеров. Мы расстались еще на первом курсе: он изменил мне с подругой. Я застала их в постели. И он даже не извинился, только разозлился, что его поймали.

— Ублюдок, — рычит Сейнт.

Я киваю:

— А знаешь, что самое паршивое? Отец знал. Я ему все рассказала: как Чендлер предал и унизил меня. А он все равно снова привел его в мою жизнь, фактически требуя, чтобы мы помирились. Уговаривал «простить его оплошность». Я сказала, что забыть купить подарок на день рождения — это оплошность, а переспать с моей подругой — нет.

Сейнт хохочет, лицо озаряется широкой, дерзкой улыбкой:

— Вот это правильно. Надо было еще по яйцам зарядить.

— Кому?

— Обоим.

— Это было отрезвляюще, — выдыхаю я. — Я не жалею о Чендлере, теперь вижу, что лучше так, чем жить с тем, кто не ценит и не любит. Но отец… это другое. Он должен был любить и защищать меня, а оказалось, что для него важнее, как я вписываюсь в его планы. Это стало последней каплей ко всему, что я и так тащила на себе. Больно осознавать, что родителям плевать на мое счастье, потому что они слишком заняты своим. Так что теперь я пытаюсь вернуть себе жизнь. Но это чертовски трудно, понимаешь? Он ведь все еще мой отец.

Я не верю, что только что вывалила на него всю свою семейную драму.

И все же — мне легче. Хорошо хоть раз выплеснуть все это наружу.

Кроме Мэйси, я никому этого не говорила.

И уж точно не думала, что расскажу Сейнту Дэверо.

— Это длинный ответ. Короткий наверное: «у меня просто проблемы с папой», — усмехаюсь я хрипло, стараясь разбавить тяжелую атмосферу.

Ведь последнее, что ему, наверное, хочется слышать, это про мой семейный бардак. Я и сама стараюсь не думать об этом.

Но вот в чем жестокость прозрения: однажды оно приходит — и дороги назад нет. Есть только «до» и «после».

Я делаю еще один укус буррито, затем кладу остатки в коробку и поворачиваюсь к нему:

— А у тебя как? Ты близок со своими родителями?

Я чувствую, как он напрягается. Его рука скользит в волосы, откидывая их с лица. Теперь они длиннее, падают на глаза, темные, словно сами отбрасывают тень.

— Сложный вопрос, сложный ответ, — наконец глухо говорит он. Голос хриплый, в нем слышна напряженность. Он закрывается, возводит стену, которую так хорошо умеет держать.

— Ты не обязан рассказывать, Сейнт. Я знаю, как тяжело быть уязвимым. Знаю, как это хреново, — шепчу я.

В ответ тишина. И я бы не ждала другого.

Но он все же ее нарушает, выдыхая тяжело, надрывно:

— Мой батя — кусок дерьма. Пустое место, которое усложняет мою жизнь одним только своим существованием, — в его голосе жесткая сталь, но сквозь нее просачивается нечто похожее на… боль. Его брови сдвинуты, челюсть сжата, глаза горят мукой. — Похоже, у нас обоих проблемы с папашами, Золотая девочка.

Я опускаю взгляд на его ладонь рядом с моей и слегка касаюсь ее мизинцем, встречаясь с его темными глазами, в которых отражается то, что он так старается скрыть.

И я вижу его яснее, чем когда-либо. Это пугает. И завораживает.

Я вижу Сейнта, который рисовал супергероев с больным мальчиком в палате — только потому, что тот попросил.

Я вижу Сейнта, который до изнеможения пашет на льду каждую неделю, чтобы быть лучшим.