Правило плохого парня (ЛП) - Мур Марен - Страница 45

Я не понимаю этого и не знаю, что это значит. Знаю только, что мне нравится Леннон, и не только когда она затаскивает меня в свою квартиру, прежде чем я успеваю поздороваться.

Мне нравится вся она.

За последние пару недель я понял, что моя Золотая девочка ненасытна.

Мне требуется всего двадцать секунд, чтобы поймать ее во второй раз, и она вздыхает, задыхаясь, поворачиваясь ко мне лицом, обвивая руками мою шею, ее пухлые розовые губы надуты.

— Ты не можешь просто позволить мне выиграть?

— Ты вообще меня знаешь? Ни за что, малышка. Думаешь, я откажусь от шанса сделать твою милую попку розовой? Ни за что.

Мой телефон вибрирует в кармане, и я знаю, что это будильник, сообщающий, что время на льду официально закончилось. Похоже, продолжим нашу игру в кошки-мышки позже.

Она вздыхает, понимая.

— Как быстро пролетело время. Э-эм… какие у тебя планы на вечер?

Я ухмыляюсь.

— Поеду домой, проверю маму, удостоверюсь, что с ней все в порядке, потом не знаю. Может, посплю. Я устал, знаешь, от всей той работы, которую проделал.

Тепло разливается по ее щекам, и я усмехаюсь, когда она толкает меня в грудь, закатывая глаза.

— Придешь? — выдыхает она.

— Ты имеешь в виду, как каждую ночь с прошлой недели?

Ее губы изгибаются в лукавой улыбке.

— Очевидно.

Вот так, два часа спустя, я лежу, развалившись в ее розовой, украшенной рюшами кровати, свесив ноги, а она устроилась на мне.

И все же… мы почти одеты.

Это очень похоже на объятия, и от этого меня немного передергивает. Я никогда раньше не обнимался ни с кем. Думаю, я даже в детстве не обнимался с собственной мамой.

Ласка вне секса — это не мое.

Но когда она лежит на мне, такая расслабленная, умиротворенная, подперев подбородок рукой и глядя на меня… не знаю, это кажется правильным.

Может быть, это моя новая норма.

И, возможно, мне это чертовски нравится.

Кончик ее пальца мягко скользит по татуировкам на моей груди, обводя очертания роз. Ее длинные рыжеватые волосы собраны заколкой на затылке, на лице нет макияжа, кроме блеска для губ, длинные ресницы почти касаются щек, пока она разглядывает татуировки.

Она смотрит на искусство, а я смотрю на нее.

Она даже не подозревает, что сама — искусство в чистейшем виде, и я бы с радостью вытатуировал ее образ на своей коже.

— Больно было?

— Не особо, — качаю я головой. — Не так уж плохо. У меня довольно высокая терпимость к боли, — ее взгляд падает на заживающие синяки вокруг моего глаза, все еще напоминающие о той ночи. По крайней мере, из этой дерьмовой ситуации вышло кое-что хорошее — мы с ней. — Есть несколько мест, на которых набивать больнее всего. Ребра, локоть, верх руки, но это было терпимо. Честно говоря, начинаешь привыкать к этому ощущению. Наверное, поэтому у меня их так много.

Она проводит пальцем по надписи на моем боку, ее взгляд скользит по буквам.

— Мне они нравятся.

Я ухмыляюсь:

— Да?

Она кивает:

— Так банально по-хулигански, — ее поддразнивающий тон заслуживает легкого шлепка по заднице, и она хихикает, прежде чем выражение ее лица становится серьезным. — Но они тебе подходят, и мне нравится, что у них есть смысл. Это истории, которые ты всегда будешь носить с собой.

Я рассказал ей о большинстве из них, и она слушала внимательно, словно ей действительно интересно, почему я их сделал.

Когда подушечки ее пальцев снова скользят по моей груди, мой взгляд падает на кольцо на ее пальце. Розовое с золотом, в форме сердечка, изящное… очень в ее стиле.

Я знаю, что это кольцо целомудрия, только благодаря словам Беннетта, но она никогда об этом не упоминала сама.

— Что это за кольцо? Я никогда не видел, чтобы ты его снимала. Оно что-то значит? — спрашиваю я.

Она молчит мгновение, прежде чем кивнуть:

— Да, эм… это мое кольцо обещания. На самом деле неловко об этом говорить, но раньше это было кольцо целомудрия, которое подарили мне родители, — ее щеки розовеют, и она прикусывает губу: — Я знаю, что это старомодно и архаично, но мне с детства внушали, что я должна сохранить себя для брака. И после некоторых событий в моей жизни… я решила переосмыслить его значение. Теперь это обещание самой себе делать собственный выбор в отношении своего тела, своей жизни. Никогда не позволять никому решать это за меня. Не то чтобы это все еще актуально, но это обещание дарить себя тому, кому я хочу, без чувства вины или последствий.

Она осторожно снимает кольцо и наклоняет его:

— В день, когда я дала себе это обещание, я попросила выгравировать на внутренней стороне надпись.

На внутренней стороне написано: De meo arbitrio.

— Это значит «по собственной воле», — добавляет она, надевая кольцо обратно на палец. — Вот так.

Это совсем не то, что я ожидал услышать, но я рад, что она дает своему отцу символический отпор. Мои пальцы скользят по изгибу ее плеча, по небольшому участку обнаженной, кремовой кожи, выглядывающей из старой хоккейной футболки, которую она украла у меня несколько дней назад. Я чуть не сорвал ее, когда впервые увидел ее в ней. Она вышла из ванной, одетая только в эту футболку, и что-то первобытное и собственническое всколыхнулось в моей груди.

«Моя», — единственное, о чем я мог думать.

Правда в том, что я даже не знаю, принадлежит ли Леннон мне, но я точно знаю, что она не будет принадлежать никому другому.

Ни за что.

— Чем хочешь заняться после выпуска? — спрашиваю я.

Вопрос кажется случайным, но, черт возьми, сейчас я думаю только о том, что будет дальше, куда нас приведет эта дорога? О том, какое будущее нас ждет.

Что произойдет, если она когда-нибудь узнает о той истории с нашими отцами?

Будет ли она ненавидеть его за то, что он натворил, или возненавидит меня за то, что я виню ее отца?

Все это тяжелым грузом лежит у меня на сердце. Это… чувство вины. Оно непривычно и крайне дискомфортно.

Я просто не хочу причинять ей боль.

— Честно говоря, я не знаю, — она морщится, словно мысль о неопределенности своего будущего так же неприятна, как и вина, которую я храню в себе. — Я всю жизнь делала ровно то, что мне говорили, никогда не задавая вопросов и не сопротивляясь. Всегда выполняла то, чего от меня ожидали. Примерная дочь, — я наблюдаю, как напрягается ее горло при глотании.

Протягиваю руку и беру ее ладонь, переплетая наши пальцы и медленно поглаживая мягкую кожу ее руки большим пальцем.

Не знаю, правильно ли я поступаю, но мне кажется, ей нужно это прикосновение. Я понимаю, что ситуация с отцом причиняет ей боль, даже когда она пытается надеть броню, такую же толстую, как моя.

Я понял, что Леннон мягкая во всех важных местах, но особенно — в сердце.

Мой большой палец продолжает двигаться, пока она говорит:

— До этого года у меня не было возможности планировать будущее вне того пути, который выбрали для меня родители. Я часто думаю об этом. О том, что моя семья богата… самые красивые машины, дом с семью спальнями, хотя нас всего трое, дизайнерские платья. Я жила в роскоши, и понимаю, насколько мне повезло. Поверь, я это осознаю, — она делает паузу, выдыхая. — Но среди всего этого… единственной роскошью, которой у меня никогда не было… это свобода.

Ирония не ускользает от меня. Моя Золотая девочка… в золотой клетке.

— В любом случае, до недавнего времени у меня не было шанса подумать о том, чего я действительно хочу. Но, кажется, я хотела бы работать с детьми? И как-то связать это с катанием на коньках. Может быть, работать с детьми из малообеспеченных семей. Открыть каток и дать возможность каждому следовать за своими мечтами, — Леннон улыбается, ее глаза загораются, когда она говорит об этом.

Я не могу представить, в чем бы она могла быть лучше. Она добрая, терпеливая, приземленная.

Полная противоположность той девушки, какой я ее считал, когда она впервые пришла на каток.