Кровавые клятвы (ЛП) - Джеймс М. - Страница 19

Начинается свадебный марш, и в зале воцаряется тишина. Я поворачиваюсь к проходу, и у меня перехватывает дыхание.

Симона идёт ко мне одна. Я почти не удивлён, что она отказалась от сопровождения, и в глубине души злюсь, она пренебрегает традицией как раз в тот момент, когда традиция нужна нам больше всего. Но в то же время я испытываю к ней уважение, даже сегодня, в день, которого, как я знаю, она боится, она отказывается сдаваться, когда её говорят, что она должна делать что-то помимо того, что от неё абсолютно точно требуется.

Я не знаю, сказать ли ей, что я горжусь ею, или перекинуть через колено и отшлёпать по заднице. От последней мысли мой член упирается в бедро, и мне приходится выбросить этот очень милый образ из головы, пока у меня не случилась эрекция прямо перед священником.

Не помогает и то, что она выглядит просто потрясающе. Шёлковое платье цвета слоновой кости облегает каждый изгиб её тела, сияя в свете, проникающем сквозь витражные окна. Её тёмные волосы собраны в элегантную причёску, несколько прядей обрамляют лицо, а длинная, до пола, фата струится за ней, словно в сказке. Она держится с царственной осанистостью, высоко подняв голову, несмотря на обстоятельства, которые привели её сюда, и идёт, не запинаясь, хотя я знаю, что она предпочла бы сбежать.

Она не смотрит на меня. Её взгляд устремлён куда-то за моё плечо, она не хочет встречаться со мной глазами. Она выглядит так, будто идёт на казнь, а не на свадьбу, и от этой стоической покорности у меня сжимается сердце. Не то чтобы мне было не всё равно, напоминаю я себе. Я хочу её: её империю, её наследство, её тело, и всё это вот-вот перейдёт ко мне после этой короткой церемонии. Её чувства по этому поводу не важны. Более того, мне нравится, когда она злится, так что мне должно быть всё равно, что она выглядит так, будто смирилась со своей судьбой, но не обрела в ней счастья.

Она останавливается рядом со мной, протягивает мне руку, и меня охватывает собственнический инстинкт. Моя. После сегодняшнего дня она будет моей во всех смыслах - юридически, социально, а вскоре и физически.

— Прекрасно выглядишь, — шепчу я, когда священник начинает церемонию.

Она не отвечает, даже не замечает, что я заговорил. Её рука в моей руке твёрдая, но холодная, как будто она ушла куда-то глубоко в себя, чтобы пережить это.

Церемония проходит со всей помпезностью, подобающей свадьбе мафиози. Священник говорит о любви и преданности и о том, что «пока смерть не разлучит нас», слова, которые кажутся пустыми в данных обстоятельствах, но служат своей цели для зрителей. Когда нас просят произнести клятвы, голос Симоны звучит ясно и ровно, не выдавая её внутреннего смятения. Но я чувствую напряжение в её теле, вижу, как сжимается её челюсть под маской безмятежности. Она идеально играет свою роль, но ненавидит каждое мгновение этого процесса.

Когда священник спрашивает, беру ли я Симону в жёны, я уверенно отвечаю: «Да». Ничто во мне не противится этому браку. Счастливая жена или нет, я с нетерпением жду той жизни, которую проведу с ней.

Когда он задаёт ей тот же вопрос, она делает самую короткую паузу - настолько короткую, что большинство людей, скорее всего, её не заметят. Но я замечаю. Я чувствую момент колебания, последний всплеск сопротивления, прежде чем она смирится с неизбежным.

— Да, — говорит она, и эти слова звучат как похоронный звон.

— Можете поцеловать невесту.

Вот и всё. Момент, который делает всё официальным, который решает её судьбу и узаконивает мои притязания на всё, что когда-то принадлежало Джованни Руссо. Я должен вести себя просто, в соответствии с обстановкой - целомудренный поцелуй, который соответствует традиции, но не вызывает скандала.

Вместо этого я беру её лицо в ладони и целую так, как будто это что-то значит.

Её губы под моими мягкими и тёплыми, и на мгновение она замирает, потрясённая силой этого ощущения. Она пахнет фруктами и шампанским, и я не могу устоять перед желанием облизнуть её нижнюю губу и проникнуть языком в её рот, заявляя на неё свои права на глазах у всех собравшихся, чтобы они увидели, что это моя грёбаная жена.

Я чувствую, как она начинает отвечать мне, сама того не желая, и её губы слегка приоткрываются под моим напором. Это длится всего секунду, ровно столько, чтобы я успел насладиться ею, прежде чем она вспомнит, где мы находимся, и попытается отстраниться. Я слышу удивлённые возгласы прихожан, чувствую, как она в знак протеста упирается руками мне в грудь.

Когда я наконец отпускаю её, её щёки пылают, а дыхание становится прерывистым. Она смотрит на меня со смесью шока и ярости, и мне снова хочется её поцеловать.

— Серьёзно? — Шипит она себе под нос, так тихо, что слышу только я.

— Серьёзно, — подтверждаю я, не утруждая себя раскаянием.

Священник неловко откашливается, явно взволнованный таким зрелищем, но ему удаётся завершить церемонию.

— Теперь я объявляю вас мужем и женой.

Собор, как и ожидалось, взрывается аплодисментами, когда мы поворачиваемся к нашим гостям, но я чувствую, как напряжение Симоны растёт с каждой секундой. Она натянуто улыбается, но улыбка не доходит до её глаз, и машет толпе, как идеальная принцесса мафии, которой её воспитали.

Но я знаю, чего ей это стоит.

Приём проходит в «Фонтенбло», в бальном зале, который был превращён в нечто, достойное королевской семьи. Столы накрыты шёлком цвета слоновой кости и кружевными скатертями, цветы покрывают все доступные поверхности, а струнный квартет исполняет кавер-версии поп-музыки, пока мы входим под вежливые аплодисменты гостей, которые едят закуски и потягивают шампанское. Мы с Симоной сидим во главе стола и председательствуем на празднике, как король и королева, которыми мы, по сути, и стали, или, возможно, как принц и принцесса, уступающие только Константину и его семейной империи. Для приёма она переоделась во второе платье - белое шёлковое, с разрезом сбоку, которое подчёркивает ключицы и верхнюю часть груди, демонстрируя потрясающее сапфировое колье.

Она выглядит как идеальная жена мафиози - красивая, уравновешенная и совершенно неприкасаемая.

Проблема в том, что она и со мной обращается как с неприкасаемым.

На все мои попытки завязать разговор она отвечает односложно. Когда я пытаюсь взять её за руку, она находит повод отстраниться. Во время первого танца она так напряжённо держится в моих объятиях, что мы больше похожи на незнакомцев, чем на молодожёнов.

— Улыбнись, — шепчу я ей на ухо, пока мы кружимся под музыку. — Люди смотрят.

— Я улыбаюсь. — Она растягивает губы в неестественной улыбке, и я хмурюсь.

— Это не улыбка. Это гримаса.

— Это лучшее, на что я способна.

Я разворачиваю её от себя, а затем притягиваю обратно, прижимая к своей груди.

— Это наш свадебный приём, Симона. Самое меньшее, что ты можешь сделать, - это притвориться, что ты рада быть здесь. Это твоя работа. Твой долг, — напоминаю я ей. — Всё не закончилось словами «да». Это только начало.

Она смотрит на меня так, словно кипит от злости, словно меньше всего на свете хочет, чтобы мужчина, за которого она только что вышла замуж, напоминал ей о её обязанностях. Я чувствую исходящую от неё ненависть, и это не сулит ничего хорошего на остаток вечера. Да и шоу, которое мы должны устроить, от этого не выигрывает. Я вижу, как некоторые гости перешёптываются, а отец сверлит меня убийственным взглядом.

— Мы должны устроить шоу, — шиплю я на неё, когда меняется музыка. — Показать преступному миру Восточного побережья, что произошла смена власти. Не то чтобы я тебя похитил, но ты ведёшь себя так, будто я это сделал.

Симона впервые за вечер мило улыбается мне.

— Разве нет? Я думала, ты за честность, Тристан. Честность заключается в том, что я здесь не по своей воле.

Я сжимаю челюсти.

— Я хочу, чтобы ты приняла реальность. Это происходит, хочешь ты того или нет. Ты можешь извлечь из этого максимум пользы или провести остаток жизни в страданиях. Выбор за тобой.