Список подозрительных вещей - Годфри Дженни - Страница 2

Я не особо задумывалась о жертвах Потрошителя до тех пор, пока за несколько недель до выборов не была убита девятнадцатилетняя Джозефина Уитакер, служащая строительной компании из Галифакса. Папа оставил газету на столе в кухне и ушел в паб, а я решила ее убрать. Тетя Джин ненавидела беспорядок. На первой странице были фотографии, которые врезались мне в память: лицо Джозефины – улыбающееся, с широко распахнутыми глазами, в обрамлении темно-каштановых волос, а рядом – ее частично прикрытое тело в местном парке, где ее убили, нанеся двадцать один удар отверткой.

Я восприняла ее смерть как смерть близкого человека. Возможно, из-за ее возраста – она была достаточно юна, чтобы в телевизоре ее называли «девочкой», – из-за того, что она была не сильно старше меня. Возможно, еще и из-за того, что ее описывали словами типа «невинная» и «приличная». Она была не из «этих» женщин, как их называла тетя Джин. Я смотрела и смотрела на те фотографии, переводила взгляд с одной на другую, и мое сердце билось так часто, что пульс отдавался в ушах.

В день выборов папа вернулся домой уже после чая, и я сидела за кухонным столом, изнывая от голода, и ждала, когда он вымоет руки и присоединится к нам. Когда он сел за стол и потрепал меня по волосам – что было одним из редких проявлений его любви, – кухню наполнил знакомый запах мускусного пота и пасты для очистки рук «Сварфега».

– Остин, почти готово, – сказала тетя Джин, кивая и ставя перед ним кружку дымящегося чая. Я от нетерпения заерзала. – Мив, прекрати, – строго велела она, поворачиваясь ко мне. – Ты прямо-таки как спущенный чулок.

Я тут же замерла и повесила голову, покусывая губу. Мама постоянно так меня называла. Только разница была в том, что мама говорила это с улыбкой.

– Если тебе нечего делать, можешь отнести это наверх, – сказала тетя Джин, протягивая мне поднос с тарелкой. От запаха густого томатного супа дырка в моем пустом желудке только увеличилась. Я бросила взгляд в гостиную и увидела, что в старом кресле никого нет. Должно быть, сегодня плохой день.

Я стала подниматься по узкой лестнице, не отрывая взгляда от подноса и с особой тщательностью ставя ногу на каждую ступеньку, чтобы не пролить ни капли. Наверху я опустила поднос на пол возле закрытой двери и легонько постучала. Я рассчитывала услышать какой-нибудь шорох, но внутри стояла тишина. Я на цыпочках спустилась вниз, и, когда моя нога ступила на последнюю ступеньку, сверху раздался тихий стон открывшейся двери. Я выдохнула с облегчением. Она хотя бы поест. День не такой уж плохой.

К моему возвращению в кухню тетя Джин уже сняла фартук и теперь была в обычном кардигане, заштопанном на локтях и застегнутом до самого горла. Если не считать ее мнения, все остальное у тети Джин было, образно говоря, застегнуто на все пуговицы – от ее тугих кудряшек, которые она еженедельно укладывала в парикмахерской под сушуаром[3], до толстых темно-коричневых колготок, полностью скрывавших плоть. Сейчас тетя Джин резала большой пирог и раскладывала его по тарелкам. Папа увлеченно читал новости крикета в «Йоркшир кроникл», но он тут же сложил газету, едва перед ним поставили еду. Потом мы все трое сидели за круглым столом, почти соприкасаясь локтями, и ели.

До того как тетя Джин переехала к нам, мы обычно пили чай перед телевизором на диване, где было достаточно места, чтобы шуметь и смеяться. В прежние годы во время забастовок, которые оставляли нас без электричества и тепла, мама умудрялась превратить все это в игру. Она делала вид, будто мы в походе и поставили палатку, и мы ели при свечах и в шапочках с помпонами, пели походные песни. И хотя нам приходилось есть в темноте, наша жизнь в те времена была залита ярким светом; в ней не было серости, которая опустилась на нас, когда мама замолчала, а тетя Джин поселилась у нас, чтобы заполнить брешь.

Тетя откашлялась, положила свой блокнот рядом с тарелкой, отчего на столе стало еще теснее, и открыла его. Она уже успела сделать дополнительные заметки, тоже аккуратно пронумерованные, о том, почему Маргарет Тэтчер – «это вред для страны, и в частности для Йоркшира». Слова были выведены на страничке так же четко, как они произносились.

Папа молча ел мясной пирог с почками, его взгляд был сосредоточен на еде перед ним. Он ничем не показал, что слушает, когда тетя повторила те же пункты, что излагала мне днем, а потом добавила еще несколько о том, как же это получается, что «у женщин появляются идеи, не соответствующие их положению», и о чем-то под названием «иммиграция», которая и была виновата в том, что Йоркшир «катится ко всем чертям».

Тетя вздохнула, ее кудряшки задрожали.

– Даже не знаю, Остин. Иногда мне кажется, что с таким же успехом мы могли бы сдаться и перебраться к Югу.

Я замерла с вилкой на полпути ко рту. Неужели она серьезно? В нашей семье юг Англии олицетворял судьбу худшую, чем смерть. «Мы йоркширцы до мозга костей, – обычно говорила тетя Джин. – У нас в крови вересковые пустоши и фабрики».

Я положила кусок пирога на тарелку, звякнув вилкой о ее край. Аппетит пропал. Папа поднял голову. Я не задумываясь выпалила:

– Мы не можем уехать отсюда.

Громкость голоса удивила даже меня. Они оба повернулись в мою сторону.

– Правда, что ли? – сказал папа, и его лицо стало веселым. А вот в лице тетя Джин веселья не было.

– Будет так, как скажут, – заявила она, указывая на мою тарелку и как бы говоря: «И с твоим ужином тоже».

– Но ведь у нас все здесь, – сказала я, имея в виду мою лучшую и единственную подругу Шэрон. В горле появился комок, и я тщетно пыталась его проглотить. Слезы были одним из многого, что не одобряла тетя Джин.

Папа отложил нож и вилку и впервые за все время внимательно посмотрел на тетю Джин, вместо того чтобы разглядывать мясной пирог. Затем взял из горки в центре стола ломоть хлеба, густо намазанный маслом, и вытер им соус с тарелки.

– Эх, а ты, может, и права, – сказал он после паузы. – Новая жизнь пошла бы нам всем на пользу. Надо об этом подумать.

Папа поднял глаза к потолку, где слышались шаги, медленно перемещавшиеся взад-вперед. Я тоже посмотрела вверх. А когда опустила взгляд, оказалось, что тетя Джин наблюдает за нами обоими. Я увидела в ее глазах чувство, которому не могла дать названия. Она быстро убрала его вместе с тарелками.

И тогда я поняла, что все серьезно.

В ту ночь я без сна лежала в кровати, мой письменный стол, книжные полки и тяжелый гардероб из ореха были освещены луной, которая заглядывала в щель между шторами, и отбрасывали молчаливые тени. Мне казалось, что глаза слишком детских для меня фигурок Уомблов[4] на давно выцветших обоях наблюдают за мной. Они были так хорошо знакомы мне, что у меня опять перехватило горло.

Я вцепилась в края кровати, чувствуя под руками жесткое, колючее одеяло, мои разум и желудок бурлили от мысли об отъезде из Йоркшира. Мне вспомнилось, когда мы в последний раз были на праздновании «Ночи Гая Фокса»[5] в нашем городе. Мама решила, что я достаточно взрослая, чтобы покататься на аттракционе «Вальс», и я чувствовала, что вот-вот вылечу с сиденья, когда чашка, кружась вокруг своей оси, скользила по волнообразной поверхности. Единственное, что мешало мне закричать от ужаса, была мамина рука, которая крепко сжимала мою. Я до сих пор помню теплый запах имбирного пряника, что мы ели тогда, – он исходил от ее кожи. Я знала, что больше все это не повторится. Последние два года показали мне, как сильно меняются люди. Так как на людей я рассчитывать не могла, мне были нужны хотя бы места и вещи, чтобы крепко стоять на ногах. Уехать отсюда мы не могли.

Я обратилась к единственной вещи, на которую всегда могла рассчитывать. В куклах или мягких игрушках я утешения не находила, поэтому потянулась к изрядно потрепанной книге Энид Блайтон[6], которую мама купила мне на распродаже. Книга всегда лежала наверху стопки возле кровати; от старости ее переплет растрепался, а страницы плохо держались на корешке. Это была одна из историй о Знаменитой пятерке. На людях я была уже слишком взрослой для нее, а вот наедине с собой эти книги были для меня давними друзьями. Мне нравилось, что все их приключения всегда заканчиваются суетой тети Фэнни, которая старалась приготовить для них кучу сэндвичей.