Двадцать два несчастья 5 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 38

— Я не представляю, что должно было случиться, чтобы ты дошла до такой жизни, — продолжал я. — Да, мне уже сказали, что ты самозабвенно ухаживала за больной матерью и дедушкой много лет. Это, конечно, большое испытание. Подвиг. Однако ты сама выбрала такой вариант. У нас медицина какая-никакая, но есть. Кроме того, добиться помощи социального работника ты вполне могла бы, если бы захотела. Разгрузила бы себя хоть немного. Могла обратиться в ту же мечеть за моральной поддержкой.

— Я христианка, — сказала Райка.

— Значит, в церковь. В любой храм. И тебе бы там не отказали. Но ты предпочла влезть в бутылку. Зачем тебе сдался этот Витек?

Райка тяжко вздохнула, понурив голову.

— Не думаю, что это прям такая любовь, — покачал головой я. — Легче всего сдаться, Раиса, опустить руки и влезть в бутылку. Но это твою жизнь не изменит. Ты себя только все больше и больше загоняешь в угол. Зачем вообще тогда так жить? Это же не жизнь, а какое-то примитивное существование белковых тел!

Райка вдруг остановилась и посмотрела на меня взглядом побитой собаки. А потом заговорила, и, видимо, что-то в ней по отношению ко мне изменилось в лучшую сторону, потому что она перестала мне выкать.

— Знаешь… Когда мама лежала, у нас же и хозяйство большое тогда было. Надо было убраться, управиться с ним, наготовить еды, поменять пеленки, потому что она ходила под себя. А потом и постирать — стирки было очень много, а стирала я руками. Денег на машинку не было. Да и воду из колодца приходилось носить. Приду с работы — и не знаю, за что хвататься. И то, и то надо успеть. У меня все в руках аж горит, а она на меня смотрит и начинает что-то рассказывать. А мне некогда, и я опять уношусь, потому что корову доить надо или гусям корма задать, или еще что-то. Опять забегаю ее покормить, переодеть, помыть, она мне опять хочет что-то рассказать, а мне надо бежать, потому что еще что-то ждет. Все бегом, бегом. А потом она умерла. И я вот сейчас все время думаю: ведь она так хотела тогда со мной поговорить, а я за все эти годы так и не нашла для нее времени. Я настолько виновата! И сейчас бы уже и хотела с ней поговорить, да ее больше нету.

Она посмотрела на меня сухими блестящими глазами и вздохнула. Губы ее дрожали.

Я потрясенно умолк, а затем тихо сказал:

— Раиса, ты можешь винить себя за то, что тогда не поговорила. Но я уверен, что твоя мама прекрасно понимала: ты такая занятая из-за нее. Она видела, как ты падаешь с ног от усталости. И видела, что у тебя не хватает времени развлекать ее разговорами. Думаю, она все понимала. Поэтому не ищи оправданий своему теперешнему состоянию. В крайнем случае всегда можно пойти к ней на могилу и там поговорить. А пока ты нашла прекрасный повод себя обвинять и теперь деградируешь. Причем делаешь это сознательно, Раиса. И пока ты не возьмешь себя в руки, я тебе еще раз говорю — Борьку ты не увидишь. Или я не я.

Я развернулся, оставил потрясенную Райку за спиной и пошел дальше, в амбулаторию, сам.

Там, в приемном кабинете, сидела Венера и, нахмурившись, старательно переносила информацию из журнала в компьютер. При виде меня она подняла голову и сдержанно поздоровалась.

— Здравствуйте, Венера Эдуардовна, — ответил я. — Сегодня так получилось, что меня оставили по графику в Морках. Понимаете, там изменили график, и мне даже не сообщили. Об этом я случайно узнал. А ночью была еще операция.

— Я знаю, — перебила она меня.

Голос ее оставался сухим.

— Ну вот, — развел руками я. — Я вообще не должен был сегодня приезжать, а позвонить вам забыл, извините. Но я думал, что Лида или кто-то другой вам скажет…

— Да, конечно. Не дождавшись вас утром, я позвонила в райбольницу, и мне Лида сказала, что вы сегодня там, — кивнула она, опять углубившись в картотеку.

— А сейчас меня Станислав привез, поговорить с Райкой по поводу вчерашнего, — продолжил я.

— И это я знаю, — кивнула Венера. — Со мной он провел беседу утром.

— Ну и вот… — развел я руками.

— Хорошо, — сказала она, продолжая набивать текст и не отрывая взгляда от экрана.

Повисла напряженная пауза. Я стоял у порога, топтался на месте и не знал, что говорить, а Венера меня демонстративно не замечала. Наконец я не выдержал, потому что ненавижу все эти экивоки и считаю, что лучше сразу все выяснить.

— Венера Эдуардовна, мне кажется, вы на меня сердитесь? — спросил я. — Может, я что-то сделал не так? Неужели это из-за того, что я не сообщил вам? Так я же хотел, но прибежали звать на операцию. Провозился всю ночь, а утром завалился спать и забыл обо всем. Знаю, что виноват, но разве это повод так вести себя?

Венера посмотрела на меня, чуть наклонив голову к плечу.

— Да что вы, Сергей Николаевич, это ведь все рабочие моменты, на которые не стоит обращать внимания. Я представляю, каково вам провести практически за один вечер и ночь сразу две такие сложные операции. Поэтому не придумывайте того, чего нет.

— Но я же вижу, Венера Эдуардовна, что вы сердитесь и не в настроении. Или у вас что-то случилось?

Она подавила вздох.

— Пока вы не скажете, я никуда не уйду, хотя рабочий день уже закончился, — заявил я. — Кстати, вы тоже можете идти домой. Почему вы еще работаете?

— Ну, я же вам говорила, Сергей Николаевич, что задерживаюсь на полчаса утром и на полчаса позже ухожу. Мне разрешили внести изменения в график.

— Да-да, я помню, — поморщился я.

— А вы можете уходить.

— Пока не узнаю причину вашего настроения, никуда не уйду, — сказал я и самым решительным образом сел на стул перед Венерой. — Буду мешать вам работать, пока все не расскажете.

Она не выдержала, и слабая улыбка скользнула по ее бледным губам. Вздохнув, она прищурилась:

— А Лейла — это ваша знакомая?

«Так вот в чем дело!» — понял я ее странное поведение, но вслух, конечно, этого говорить не стал.

— Да, это моя пациентка, — кивнул я. — У нее была сложнейшая черепно-мозговая травма в результате ДТП, и тоже ее привезли ночью. Никто не брался делать ей операцию. Самолет из Москвы долететь бы не успел, поэтому пришлось оперировать практически в полевых условиях. Ну, вы же сами помните, как мы с вами Борьку спасали. И вот она осталась мне благодарна…

— И из-за такой благодарности она прискакала, причем на коне, аж сюда к вам, в Чукшу? Чтобы сказать спасибо? — прищурившись, подчеркнуто недоверчиво спросила Венера.

— Нет, не совсем. Понимаете, у меня есть некоторые проблемы в Казани. Говорю вам это по большому секрету. И это одна из причин, почему я сижу здесь, а не там. А у нее… вы, наверное, знаете, кто у нее отец. И вот она приехала меня предупредить лично. Только, пожалуйста, никому не говорите.

Венера кивнула.

И тут за дверью послышался какой-то скребущий звук.

— Сейчас посмотрю, — сказала Венера и, подхватившись, выскочила из амбулатории.

А я выдохнул. Прямо целый допрос.

— Сергей Николаевич! — Венера забежала обратно. — Представляете, там Райка сидит на ступеньках. Плачет.

Глава 18

— Что мне делать? — зарыдала Райка, едва увидев меня, и начала еще сильнее размазывать слезы.

Как говорится, была бы голова, а тараканы найдутся, поэтому я просто посмотрел на нее и пожал плечами:

— Ну, явно же не сидеть на крыльце амбулатории и выть на всю Чукшу.

— Сергей Николаевич, ну что вы так бессердечно с ней? — подала голос из-за моей спины Венера, которая выглянула из амбулатории и все прекрасно слышала.

— Не люблю манипуляторов, — ответил я и повернулся к Райке. — Раиса Васильевна, вы практически убили своего ребенка. Собственными руками. А сейчас, вместо того чтобы пытаться найти хоть какой-то выход из этой ситуации… Особенно учитывая то, что к вам и участковый благоволит, и Венера, и все остальные, вы пришли на меня давить.

— Я не давлю, — зарыдала еще больше Райка.

— А как это все можно охарактеризовать? — махнул я рукой. — Вы сидите тут эдаким побитым зайчиком, размазываете сопли и слезы, чтобы я вас пожалел и не подписывал документы на изъятие у вас ребенка. Я уже сказал Стасу, что не буду подписывать те документы, чтобы вас не сажали в тюрьму. Но вашего ребенка обязательно нужно поместить в нормальные условия. У вас он жить не будет.