Двадцать два несчастья 5 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 4

— Ага, — изрядно удивился я. — А вы откуда знаете?

— Да как же мне не знать? — даже слегка обиделся колоритный дедок, но затем вспомнил о сигарете и принялся ее раскуривать.

Ковырялся долго и многозначительно, нагнетая мхатовскую паузу. Лишь когда огонек зажегся, и он выпустил струйку густого едкого дыма, продолжил:

— Я, почитай, в Морках всю жизнь живу, Сергей Николаевич. Во как! Только когда в армии был, то не в Морках, ясен пень, обитал, а так-то туточки все время!

— Хм… очень информативно, — осторожно сказал я. — Но только я так и не понял, откуда вы обо мне знаете?

— Ну а как же? — снова почти обиделся дедок, после чего снисходительно ответил: — Я ж говорю, что все туточки знаю. Почитай, в Морках всю жизнь живу…

Поняв, что разговор пошел по второму кругу и добиться от дедка ничего внятного больше не удастся, я вздохнул и осмотрелся в надежде, что увижу кого-то еще из местных жителей, поадекватней, и таки выясню дорогу в больницу. Почему-то спрашивать у дедка мне расхотелось. Ну вот не внушал он мне доверия, и все.

Впрочем, он, видимо, был об этом совершенно иного мнения, потому как снова осмотрел меня и, выпустив клуб дыма, заметил:

— Так вы, сталбыть, в больничку нашу направляетесь? — И окинул меня задумчивым взглядом.

— Да, — признался я, — только вот заблудился слегка, а навигатор не хочет показывать.

— А как ему показывать-то? — снисходительно хмыкнул дед. — Ты же, мил человек, в Морках находишься, а не где-нибудь. В Морках, Сергей Николаевич, никогда ни один навигатор работать не будет.

— Почему? — удивился я.

— Потому что это Морки, — многозначительно ответил дедок и для дополнительной иллюстрации своих слов поднял палец с пожелтевшим от никотина ногтем.

На эту сентенцию я философски пожал плечами. Всяк кулик свое болото хвалит. Любой человек так про свой город рассказывает — послушаешь, так он и красивее Парижа, и удобнее Сингапура, и вообще лучшее место на земле. Так что восхвалению Морок я не придал никакого значения. И, как оказалось, зря. К словам колоритного деда нужно было прислушаться.

Тем временем, пока мы беседовали, вышеупомянутый Ерофей Васильевич Смирнов и его несравненная супруга, Любовь Павловна, помирились. Говорят, у коренных народов Америки символом примирения, доверия и установления добрососедских отношений является священный акт раскуривания так называемой трубки мира. У четы Смирновых такой трубки отродясь не было, видимо, поэтому они решили модифицировать данный ритуал на распитие «чекушки мира».

Ерофей Васильевич успел смотаться куда-то по одному лишь ему известному маршруту и быстренько телепортировался обратно с оной чекушкой. За стопкой он уже бегать не стал. Устал, видимо. А Любовь Павловна — тем более. Ибо не женское это дело, как известно, добытчиком быть.

Поэтому они пустили чекушку мира по кругу и уже на втором раунде сцепились не на жизнь, а на смерть:

— Изменщик! — верещала многоуважаемая Любовь Павловна и пыталась стянуть с Ерофея Васильевича штаны. Видимо, чтобы убедиться.

— Уймись, дура! — отбивался он как мог, придерживая одной рукой штаны, а второй — чекушку с остатками водки.

— Победит Любовь Павловна, — внимательно наблюдая за борьбой, многозначительно сообщил дедок и, видя мое недоумение, пояснил: — Она всегда побеждает. Огонь женщина! Такая и коня на скаку может, и даже бегемота…

Что конкретно Любовь Павловна может с конем и бегемотом, дедок уточнять не стал, вместо этого молодцевато крякнул и с намеком подкрутил некогда рыжий, а нынче седой ус, вероятно, для иллюстрации своего отношения к данному вопросу.

Так как это все мне категорически надоело, а время неумолимо шло, я опять спросил:

— Так как до больницы пройти? — И испытующе посмотрел на дедка в ожидании, что он наконец укажет мне светлый путь, и я смогу хоть как-то сориентироваться в нагромождении абсолютно однотипных улиц и домов.

— Туда надо идти, — тем временем печально сказал дедок и показал направление рукой.

Я горячо поблагодарил словоохотливого селянина и пошел, куда послали. В спину доносились истошные крики четы Смирновых.

Больница в Морках представляла собой типичное здание: точно такие же имеются практически в каждом райцентре нашей необъятной родины, независимо от того, восток это, запад, юг, север.

Я подошел к дежурившей в регистратуре миловидной девушке и спросил, где могу найти главврача. Она зыркнула на меня неблагосклонно и сказала, поджав губы:

— Вам сначала к терапевту надо. Давайте я вам талончик дам, карточка у вас здесь?

— Нет, нет, вы не так поняли, — торопливо поправился я. — Мне к главврачу, я на работу устраиваться. Я тоже врач.

— Врач? — В глазах девушки вспыхнуло пламя любопытства. — Епиходов, да? Сергей Николаевич?

Я удивился. Боже, еще не успел приехать, а обо мне уже все знают.

— Да, — кивнул я. — Где главврач?

— Александра Ивановна сейчас поехала в администрацию, поэтому вы подождите немного. Она где-то через полчаса будет. Или через час.

— Хорошо, — вздохнул я и окинул взглядом коридор, где не было ни единого стула. Видимо, придется эти полчаса стоять.

Девушка, разгадав мой взгляд, улыбнулась:

— Идемте, Сергей Николаевич, я вас проведу. У нас здесь есть комната отдыха для персонала.

Она выскочила из регистратуры. Я еще удивился, что так запросто бросила работу, правда, никакой очереди и не было, и повела меня по коридору. Мы свернули в одну сторону, в другую и зашли в комнатку, где на двери было написано: «Служебное помещение. Не входить!».

В комнате оказался длиннющий стол, видимо, все праздники отмечались здесь, стулья и несколько мягких диванчиков, а также приставной столик, на котором стояла микроволновка и электрочайник; плюс набор чашек и холодильник. В комнате пахло женскими духами, дошираком и еще какой-то ерундой. На подоконнике пылилась искусственная орхидея в горшке, обмотанном выцветшей розовой лентой. Рядом лежала стопка женских журналов — я машинально глянул на даты: самый свежий был двухлетней давности. На стене висел плакат с правилами мытья рук, один угол которого отклеился и загнулся. Стандартный набор провинциальной больницы, впрочем, видел я и похуже. Зато здесь было относительно чисто, и даже линолеум, хоть и потертый, без характерных черных следов от каталок.

— Вы пока здесь присаживайтесь, — приветливо сказала девушка. — Меня зовут Светлана. Чаю вам сделать?

— Нет, нет, — покачал головой я и улыбнулся в ответ. — Я завтракал. Спасибо вам, Светлана.

— Ну, как знаете. Я вам тогда дверь оставлю открытой, а вы посматривайте — кабинет ее вон там, напротив. Да вы услышите, когда придет.

Светлана заторопилась.

— Ой, мне же в регистратуру! — И убежала, оставив меня в одиночестве.

Я огляделся повнимательнее. Холодильник гудел с каким-то надрывом, словно на последнем издыхании. На доске объявлений висел график дежурств, испещренный исправлениями от руки, и пожелтевшая поздравительная открытка с Восьмым марта позапрошлого года. Обычная картина для районки. Судя по количеству чашек на столике, персонала здесь было человек десять–двенадцать, не больше.

Чтобы не терять время, я вытащил телефон и написал Караяннису:

«Здравствуйте. Артур Давидович! Еще раз благодарю за помощь. Хочу просить вашей помощи еще в одном деле. Это касается моего наставника — С. Н. Епиходова. Давайте созвонимся? Когда вам удобнее?»

Ответ пришел через пару минут:

«Сергей Николаевич, рад вас слышать! Я сейчас на заседании суда. Давайте завтра вечером. Я сам наберу».

Поставив эмодзи рукопожатия, я удовлетворенно вздохнул — еще одна проблема начала решаться.

Пока сидел и ждал, в комнату заходили по разным «срочным» делам молодые медсестры и санитарки: одной нужно было взять чашку, вторая принесла полотенце, третья вошла, зачем-то протерла микроволновку сверху и ушла. При этом все они приветливо здоровались, исподтишка окидывали оценивающими взглядами, но никто не представился, и заговорить не попытался.