Фаза на ноль - Плаксин Сергей - Страница 1

Сергей Плаксин

ФАЗА НА НОЛЬ

«Каждый был чьим-то следствием. Каждый стал чьей-то причиной».

ПРОЛОГ

Больница. Провинция. Осень.

Коридор терапевтического отделения пахнет хлоркой и варёной капустой. Лампы дневного света гудят ровно, без перебоев – повезло, не то, что в хирургии, там треть ламп моргает уже полгода.

Валентина поправляет съехавший набок халат. Халат велик, с чужого плеча, рукава пришлось дважды подворачивать. Она здесь третий месяц, а всё никак не привыкнет к этому запаху. Говорят, привыкаешь. Значит, ещё не привыкла.

– Валя.

Голос тихий. Валентина оборачивается.

В конце коридора, у окна, стоит Анна. Они учились в параллельных классах, потом потерялись из виду – Валентина уехала в медицинский, Анна, кажется, вышла замуж почти сразу после школы. Или не вышла. Валентина точно не помнит.

– Аня? Ты чего здесь?

Анна молчит. Она в пальто, слишком лёгком для ноября, и сжимает сумочку обеими руками, как будто боится, что её вырвут.

– Я на приём, – говорит Анна. – К гинекологу.

Валентина смотрит на неё и всё понимает. Не потому, что она медсестра. Потому что у Анны лицо человека, который уже всё решил, но ещё надеется, что кто-то скажет: не надо.

– Ты одна? – спрашивает Валентина.

– Одна.

Пауза. В конце коридора открывается дверь, выходит полная женщина в очках, смотрит в карту:

– Смирнова. Заходите.

Анна делает шаг. Валентина вдруг говорит:

– Подожди.

Анна замирает.

Валентина сама не знает, зачем остановила. Это не её дело. Она здесь третью неделю в гинекологии, на практике, и уже видела десятки таких девушек. Одни выходят с пустыми глазами, другие – с облегчением, третьи – с кровью на халате, если что-то пошло не так. Валентина привыкла не спрашивать. Не лезть.

Но Анна – не «одна из». Анна – это та самая, которая на выпускном пела дурацкую песню под гитару, и никто не смеялся, потому что у неё был красивый голос. И та самая, которая, когда Валентина в девятом классе разбила коленку до мяса, достала из кармана чистый платок и сказала: «Держи, дурацкая юбка, всё видно».

– Чей? – спрашивает Валентина.

Анна смотрит в пол.

– Не важно.

– Ты решила?

Анна молчит. Женщина в очках уже потеряла терпение:

– Смирнова, я не буду ждать.

– Я передумала, – вдруг говорит Анна. Голос срывается. – Я… можно завтра?

Женщина хмыкает и закрывает карту.

– Как хотите. Но имейте в виду: сроки. Долго не тяните.

Дверь захлопывается. Коридор снова пустой, только гул ламп и запах капусты.

Анна стоит, не двигаясь. Валентина видит, что она сейчас заплачет, но Анна не плачет. Она просто стоит и смотрит в стену.

– Пойдём, – говорит Валентина. – В ординаторской есть чай.

Они сидят на узком диване, который помнит сотни уставших врачей. Чай в пластиковых стаканах, сахар не растворился до конца, оседает на дне.

– Я не знаю, как я буду одна, – говорит Анна. – Родители не примут. Он… в общем…

Валентина молчит. Она не знает, что говорить. Ей двадцать лет, она ещё никого не спасала, только ставила капельницы и подавала инструменты.

– Ты справишься, – говорит она.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Но ты справишься.

Анна поднимает глаза. В них нет благодарности. В них вопрос: «Ты правда так думаешь или просто хочешь меня успокоить?»

Валентина думает: «Я не знаю». Она говорит:

– Дети – это не конец. Это… ну, это жизнь.

Глупая фраза. Она это понимает. Но Анна вдруг кивает.

– Я попробую, – говорит Анна. – Ладно. Я попробую.

Она допивает чай, ставит стакан на подоконник, поправляет пальто.

– Спасибо, Валя.

– За что?

– Сама не знаю. Просто спасибо.

Анна уходит. Валентина остаётся сидеть на диване, смотреть в остывший чай и слушать гул ламп.

За окном ноябрь. До смерти Анны остается меньше года. До встречи, которая сделает Валентину вдовой, – тридцать пять лет.

Никто из них этого не знает.

ГЛАВА 1

Дмитрий. Валентина Петровна.

Кабинет Дмитрий арендовал у пожилой семейной пары психотерапевтов, которые уехали к дочери в Краснодар и уже год не могли сдать эту комнату. Никто не хотел работать в здании с облупленной лепниной, лифтом, который открывался ровно через семь секунд, и запахом варёной капусты, проникающим неизвестно откуда.

Дмитрию нравилось. Семь секунд – достаточно, чтобы успеть выдохнуть. А капуста напоминала, что он в провинции, где нет иллюзий.

На стене висели старые часы с кукушкой – наследство прежних хозяев. Кукушка давно сдохла, но механизм работал, и каждые полчаса из деревянного домика вылетала мёртвая птица и беззвучно открывала клюв. Дмитрий не чинил. Ему нравилась эта метафора.

Он встречал каждого клиента у двери. Рукопожатие. Имя. Приглашение войти. Никакой суеты, никаких «проходите, садитесь, сейчас я только почту проверю».

(«Человек переступает порог – он уже сделал половину работы. Моя задача – не сломать её в первые три секунды». А. Бек. Записки психотерапевта. Страница 17, абзац третий. Дмитрий помнил это наизусть.)

Сегодня в одиннадцать – Валентина Петровна.

Она вошла бесшумно. Не потому, что кралась, а потому что за сорок лет работы в больнице научилась не создавать лишнего шума. Пальто повесила аккуратно, хотя крючок был кривой и сломанный – предыдущий клиент, мужчина под семьдесят, просто накинул сверху, и пальто упало.

Села в кресло ровно, сложила руки на коленях. Пальцы вцепились в собственную ладонь.

Дмитрий сел напротив. Между ними – полтора метра, стеклянный столик с пачкой салфеток и включённый диктофон.

– Валентина Петровна, – сказал он. – Вы знаете формат. Час, в любой момент можете остановиться, вопросы могу задавать, могу молчать. Как вам комфортнее.

– Мне уже ничего не комфортно, – ответила она.

Голос сухой, как простыня в прачечной после восьмого кипячения.

Дмитрий кивнул. Улыбаться он не собирался. Во-первых, здесь нечему улыбаться. Во-вторых, когда он улыбался, клиенты почему-то начинали оправдываться.

(«Психотерапевт – не клоун. И даже не добрый дяденька. Ты – зеркало. Зеркала не улыбаются». Супервизор сказал это на втором курсе. Супервизора звали Лев Борисович, он курил «Приму» в форточку и ненавидел гештальт-терапию. Умер пять лет назад. Дмитрий до сих пор сверял с ним свои интонации. Лев Борисович тогда ещё подшучивал: «Ты, Димка, единственный психиатр на курсе, который не хочет лечить таблетками. Иди в психотерапию, не мучай людей». Он и пошёл.)

– Расскажите, зачем пришли.

Валентина Петровна посмотрела на мёртвую кукушку. Та молчала. До ближайшего получаса было ещё двадцать минут.

– Моего мужа убили, – сказала она. – Полгода назад. Человек, который это сделал, ждёт суда. Он сейчас сидит в коридоре.

Пауза.

– Я знаю, – добавила она. – Мне сказали, что у него сегодня приём. Я специально пришла в это же время.

За стеной что-то грохнуло. Соседи сверху опять начали ремонт. Перфоратор взвыл, пробурил тишину и замолк. Валентина Петровна даже не моргнула.

– Зачем? – спросил Дмитрий.

– Я сама хочу понять.

– Что именно?

– Зачем он это сделал. И… – она запнулась. – И почему я хочу его простить.

Перфоратор за стеной ожил снова. Дмитрий на мгновение представил соседа в заляпанной краске футболке, который уже полгода сверлит одну и ту же стену. Или это разные соседи? Или одна и та же стена никак не поддаётся?

(«Люди приходят к психологу с одной простой целью: получить разрешение. На ненависть, на прощение, на то, чтобы жить дальше. Они уже всё решили. Им нужна только подпись в уголке». Дмитрий думал об этом каждый раз, когда клиент замолкал. И каждый раз ловил себя на мысли, что это цинично. И каждый раз оставлял эту мысль без последствий.)