Двадцать два несчастья 7 (СИ) - Фонд А. - Страница 28

Не ответив, она развернула ко мне ноутбук, и я увидел на экране множество окон: таблицы, диаграммы, фотографии санатория, какие-то выписки, сканы, много чего еще, и везде фигурировало название «Лесная сказка». Ответ был исчерпывающим, учитывая, что, как правильно заметил Наиль несколько часов назад, ничего из всей этой информации у меня не было. Я знал только то, что минеральная вода там по-настоящему волшебная.

В общем, Ева Александровна явно выяснила о санатории куда больше, чем я, и все же снизошла до пояснений:

— Папа попросил меня разобраться в вашем проекте. Но он рассказал в общих чертах: санаторий в деревне, минеральный источник, реабилитация. Откровенно говоря, это звучит как абсолютно бредовая затея, которая не переживет даже первого полугодия. Никто туда не поедет, если все то же самое можно получить в городе, но при этом в комфортных условиях.

Она просто констатировала, без злости или снисхождения, а я молчал, давая ей договорить.

— Ну посмотрите на себя, Сергей. Вы обычный врач из районной больницы. Не девелопер, не управленец. У вас нет ни команды, ни финансовой модели, ни понимания рынка. Есть энтузиазм и папины деньги.

— Вы правы, Ева Александровна: с бизнес-планом мне нужна помощь. Собственно, для этого Александр Михайлович и предложил вашу кандидатуру.

— Папа бывает сентиментален, — холодно поджала губы она. — Это не значит, что я обязана разделять его сентиментальность. Вы получили мою профессиональную оценку. Я потратила на вас свое время. Что-то еще?

— Потратьте, пожалуйста, еще одну минуту. Потом можете уходить. Ну, или уйду я.

Ева откинулась на спинку стула, демонстративно посмотрела на часы и скрестила руки. Глаза ее при этом метали молнии.

— Не думаю, что ваша семья нуждается, — продолжил я. — Миллионом долларов больше или меньше, кардинально на вашей жизни это не скажется…

Она фыркнула:

— Боже, вот только не начинайте попрошайничать с подсчета денег в чужом кошельке, Сергей. Я была о вас лучшего мнения.

— Но все же дослушайте. Тем более, минута еще не прошла. Так вот, я понимаю, что вас учили бизнесу, а бизнес любит цифры и не любит эмоции. Но бизнес бизнесу рознь. Бывает, ты наживаешься на людях, впаривая им отраву…

— Кто так делает? — перебила она. — Ни один бизнес долго не просуществует, если будет таким заниматься!

— Да ладно? Возьмите, к примеру, очень успешный глобальный бизнес «Кока-колы» или «Макдональдса». Это не я сказал. Существуют большие научные исследования, доказавшие, что регулярное потребление напитков вроде колы и фастфуда бешено повышает риск ряда хронических заболеваний — от диабета до сердечно-сосудистых проблем.

— Допустим, — поморщившись, признала она. — А при чем тут ваш этот прожект с санаторием?

— Так вот. Бывает, ты наживаешься на людях, впаривая им отраву, — невозмутимо повторил я свою мысль, — а бывает, зарабатываешь на том, что действительно любишь, и что действительно помогает людям. Спасает людей. Меняет их жизни к лучшему. Мой проект, не прожект — такой.

— Какой? — скептически поинтересовалась Ева, продемонстрировав на лице весь спектр концентрированного скепсиса.

— Такой. Бывает бизнес, а бывает богоугодное дело. Миссия. Вот этот проект — как раз такое дело.

Я произнес это без иронии, без кликушества, просто как факт, и Ева замерла. Что-то мелькнуло в ее лице — не потепление, нет, скорее короткое замыкание, какой-то контакт, которого она не ожидала, — и погасло.

— Папа тоже так сказал, — произнесла она тихо. — Слово в слово.

И вот здесь — именно здесь, судя по эмпатическому модулю, — прошла трещина. Не в решении, не в оценке проекта. В чем-то другом, личном, к чему я случайно нашел тропинку, сам того не зная. «Богоугодное дело» — это я сказал Михалычу в санатории, убеждая вложиться. Видимо, он передал дочери. А у нее эти слова зацепили что-то свое. Триггернули. Может, мать?

— Что касается ваших слов о том, что я обычный врач из районной больницы… — заговорил я, развивая успех. — Скажу так — не совсем обычный. Понятно, что мой текущий бэкграунд слабо поддерживает эти слова, но человек может измениться, Ева Александровна. Я не желаю прозябать обычным врачом в райбольнице, я могу помочь куда большему числу пациентов. Для этого и занялся наукой, поступил в аспирантуру в Москве, в Научно-исследовательский институт хирургии. Зачислен по нейрохирургии в группу к профессору Борису Альбертовичу Терновскому, который является учеником покойного академика Епиходова. Я вижу, вы проделали большую исследовательскую работу по санаторию, но, видимо, не такую большую по, собственно, моей персоне.

— Почему же… — поджала губки она. — Вы спасли Лейлу Хусаинову. У нее же была черепно-мозговая травма? Вам Хусаинов помог с этой вашей аспирантурой?

Я искренне рассмеялся.

— Сейчас, как же. Помог, потом догнал и еще раз помог. Нет, я поступил сам.

Секунды три она молчала. Потом мотнула головой — резко, будто стряхивая воду, — и деловой тон вернулся, но чуть иначе: не как стена, а как забрало, которое опустили обратно, но уже не до конца.

— Just to be clear, — сказала она, внезапно перейдя на английский. — I’m not here because I want to be. My father asked me to evaluate this… project.

Она решила сразу прояснить ситуацию и сказала, что здесь не потому, что ей хочется, а потому что отец попросил оценить проект. Причем при слове «проект» она изобразила пальцами кавычки.

— I understand, — бегло ответил я, хоть и с нашим акцентом. — And I appreciate your honesty. But since we’re switching languages to, I assume, assess my level of proficiency, let me add that the medical component of the project is based on evidence-based metabolic rehabilitation protocols published in The Lancet and The New England Journal of Medicine. I can walk you through the literature if you’d like.

Я сказал, что понимаю и ценю ее прямоту, но раз уж мы перешли на английский, ради того, как я предположил, чтобы оценить мой уровень компетентности, позволю себе уточнить: медицинская составляющая проекта основана на доказательных протоколах метаболической реабилитации, опубликованных в «Ланцете» и «Нью-Ингленд Джорнал». И что могу провести ее по литературе, если ей интересно.

Ева подалась назад, медленно, будто пересчитывала что-то в голове, и фокус ее взгляда сместился. До этого она смотрела мимо, а теперь — будто по-настоящему увидела меня.

— Impressionnant, — произнесла она по-французски, и голос потеплел на полградуса, хотя лицо осталось прежним. — Vous avez étudié à l’étranger?

Впечатлена, значит. И хочет знать, учился ли я за границей.

— Non, — сказал я с легкой улыбкой и добавил уже не так бегло, но все же вполне понятно для любого француза: — Mais j’ai publié dans les Annales de Chirurgie, et les reviewers ne pardonnent pas les fautes de grammaire.

Нет, за границей не учился, но часто публиковался в «Анналь де Ширюржи», а рецензенты, как известно, не прощают грамматических ошибок. Да и самые «вкусные» гранты часто шли через парижских коллег.

Я произнес это и тут же мысленно выругался. Publié dans les Annales de Chirurgie. Блестяще, профессор. Если Ева наберет мою фамилию в PubMed — а она наберет, это же очевидно, — то увидит публикации академика Епиходова, а не Сереги, у которого в международных базах данных — пустота. Ни одной статьи в Scopus, ни одного упоминания в Web of Science. Может, что-то было в РИНЦ, давно, до того, как он сломался, — но уж точно не Annales de Chirurgie.

Оставалось надеяться, что она спишет это на хвастовство. Или что не полезет проверять. Хотя, глядя на то, как Ева тщательно подошла к сбору информации, надеяться на ее невнимательность было бы глупо.

Ладно. Если спросит — скажу, что статьи шли через научного руководителя, моего полного тезки, в рамках подготовки к аспирантуре. Соавторство. Технически — не ложь.

Тем временем Ева разомкнула руки, сцепила пальцы перед собой и внимательно уставилась на меня заново — уже без снисхождения, но пока и без теплоты. Она поняла, что явно недооценила меня, и сейчас, похоже, лихорадочно делала переоценку.