Двадцать два несчастья 7 (СИ) - Фонд А. - Страница 35

Она замолчала, переводя дыхание после длинной по ее меркам речи, и я понял две вещи. Во-первых, понятно, что передо мной лежала не просто деревенская бабушка, а женщина из того мира, где священные рощи по-прежнему значат больше, чем любая больница. Во-вторых, говорить ей, что ее любовь к коре и травам и создала камень, сейчас бессмысленно. После операции — другое дело.

— Настасья Прохоровна, — сказал я, — завтра мы камень достанем, и вам станет легче. А пока отдыхайте. Если что-нибудь понадобится — нажмите кнопку, придет медсестра.

— Медсестра у вас хорошая, — неожиданно сказала она. — Лариса. Теплые руки. Я ей говорю: тебе бы в целительницы.

Усмехнувшись, я поднялся и вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. На подоконнике у входа стоял пластиковый стаканчик с остатками чая, а рядом с ним — маленький тряпичный мешочек, от которого тянуло резким травяным запахом. Наверняка Айгуль принесла: в таких мешочках в марийских деревнях держали сушеные травы от сглаза.

Мешочек я трогать не стал и пошел к Александре Ивановне. Отыскал ее, разумеется, не у операционного стола, а в директорском кабинете.

— Не опухоль — вы уверены? — настороженно спросила она, когда я зашел и объяснил суть дела.

— Уверен, — ответил я. — Фитобезоар. Гистологии, конечно, нет и быть не может до извлечения, но клиника однозначная.

— Родственники есть?

— Внучка. Я с ней уже говорил. И сын был.

— Информированное согласие оформили?

— Оформим утром, — сказал я, — перед операцией.

— Сегодня, — сказала она, подняв на меня взгляд. — Калий, ЭКГ, группа крови, резус, коагулограмма — все свежее, не старше суток. Анестезиологу передайте, чтобы карту осмотра заполнил до, а не после, как обычно.

Я молча кивнул. Все это я и так собирался сделать, но замечание про Николая Борисовича и его привычку заполнять карты задним числом было точным. Видно, что Александра Ивановна когда-то действительно знала, как устроена операционная изнутри.

— Протокол консилиума мне на стол к семи утра, — добавила она уже в спину. — С подписями.

По внутреннему порядку нашей больницы консилиум подписывают все участники: лечащий врач, анестезиолог и хирург отделения. В нормальной больнице это формальность на пятнадцать минут: собрались, обсудили, расписались, разошлись. Здесь же, где хирургов было ровно два, я и Ачиков, формальность, к сожалению, превращалась в отдельную дипломатическую операцию.

С Николаем Борисовичем вопросов не возникло.

Оставался Ачиков. Через Ларису Степановну до меня дошла его реплика, сказанная кому-то в ординаторской: «Что еще за безоар? Он что, в интернете начитался? А вдруг у бабки рак?»

Впрочем, я решил не накручивать себя заранее: может, подпишет без разговоров.

Нашел его в ординаторской. Рабочий день кончался, народ расходился, и Ачиков сидел за столом один, сосредоточенно и пыхтя перекладывал бумаги с таким видом, будто готовил доклад на ученый совет, хотя на самом деле, насколько я мог судить, просто сортировал направления по алфавиту. При моем появлении он демонстративно уткнулся в какую-то выписку.

— Сергей Кузьмич, — обратился я к нему спокойным тоном. — Мне нужна ваша подпись. Консилиум по Кужбаевой. Настасья Прохоровна, семьдесят восемь лет, обтурация привратника фитобезоаром. Завтра в девять утра — гастротомия.

Ачиков поднял на меня неприязненный взгляд и неприязненно хмыкнул:

— А если не безоар? А если аденокарцинома привратника? Вы же без гистологии идете, Епиходов! Опять решили, что самый умный?

— Подвижное образование с четкими контурами, не спаянное со стенкой, — начал перечислять я, стараясь не повышать голоса и не вспылить. — В эпигастрии — плотное, умеренно смещаемое образование. Анамнез — пациентка десятилетиями жует и глотает растительное сырье целиком: кору дуба, полынь, пижму, чистотел, грубые корни.

— Ну так покажите гистологию, — уперся Ачиков.

— Гистология — после извлечения, — терпеливо повторил я. — До операции биоптат можно взять только эндоскопически, а гастроскопа в Морках нет. Можем отправить бабушку в Йошкар-Олу на ФГДС — это неделя ожидания, запись, транспортировка. При полной обтурации привратника она этой недели не переживет.

Ачиков откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

— Я не готов подписывать. Диагноз сделан на глазок, без верификации.

На глазок, ага. Рентгенконтраст с барием, пальпация, многолетний анамнез жевания грубой клетчатки, классическая клиника — и все это, по мнению человека, который, со слов Николая Борисовича, интерном путал физраствор с лидокаином, называлось «на глазок».

Я сделал медленный выдох через нос и спокойно заговорил:

— Сергей Кузьмич…

— Я сказал нет! — взвизгнул Ачиков.

— Сергей Кузьмич, ваша подпись означает, что вы ознакомились с данными обследования и не имеете возражений по тактике. Если у вас есть обоснованное альтернативное мнение — внесите его в бланк, для этого предусмотрена отдельная графа.

— Мое мнение — нужна гистология до операции, — повторил Ачиков и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Вот же кретин! Гистология — это когда берут кусочек ткани и смотрят под микроскопом, чтобы понять, рак это или нет. Ведь знает же, что у нас нет эндоскопа!

Я постоял еще секунду, глядя на его затылок, повернулся и вышел.

В коридоре меня перехватила Лариса Степановна. Судя по ее лицу, она слышала если не весь разговор, то финал точно: стены в ординаторской пропускали звук не хуже картона.

— Сергей Николаич, — тихо сказала она, покосившись на дверь, — он ведь назло, вы же понимаете.

— Я понимаю, Лариса Степановна, — ответил я. — Спасибо.

Понимать-то я понимал, а толку? Без подписи второго хирурга главврач может не утвердить протокол. Можно было бы привлечь терапевта, но Бастраков в отпуске. Оставалась только сама Александра Ивановна: у нее был диплом, и формально она имела право поставить подпись как врач. Вот только я очень сомневался, что она возьмет на себя ответственность.

А тем временем Настасья Прохоровна лежала в палате с полной обтурацией привратника, и каждый час промедления приближал критические электролитные нарушения. Вопрос нужно было решать сегодня.

Я как раз обдумывал, как бы подступиться к Сашуле, когда из-за угла возникла бледная Лидочка.

— Сергей Николаич, — проговорила она громким шепотом, сделав страшные глаза, — вас Александра Ивановна вызывает. Она очень злая!

И ускакала в свою подсобку.

Злая? Из-за чего? Полчаса назад разговор был вполне рабочим, и вроде бы ничего страшного натворить с тех пор я не успел. Или Ачиков уже успел нажаловаться?

Правда, суетиться попусту я давно отучился. Есть проверенный способ: заранее прикинуть худшее и подготовить план. Защитный пессимизм, если по-научному. Тревогу снимает как рукой, а заодно и ощущение контроля возвращает.

Итак, самое скверное — увольнение. Но даже тогда никто не мешает мне открыть частный медицинский кабинет, а наш будущий санаторий и вовсе к больнице не привязан. До поездки в Москву неделя, в аспирантуру я уже зачислен, и с этим Сашуля при всем желании ничего не сделает. Хуже другое: без больничной базы оперировать негде, к тому же у меня завтра Настасья Прохоровна с безоаром. Ну и Чукша с Венерой: без меня фельдшерский пункт опять превратится в перевалочную станцию для направлений в район.

Нет, увольняться нельзя. Пока нельзя. Будем держаться.

Вздохнув, я открыл дверь, предусмотрительно обозначив свое присутствие стуком:

— Разрешите?

— Да, проходите, Сергей Николаевич, — сказала Александра Ивановна, и вид у нее при этом был действительно недобрый.

Я вошел и, повинуясь ее сухому жесту в сторону стула, сел. Александра Ивановна в кабинете была одна. Вездесущего Ачикова, бессменного свидетеля всех наших бесед, поблизости не наблюдалось. Я выжидающе посмотрел на нее.

Чуть замявшись, она несмело проговорила:

— Понимаете, Сергей Николаевич, тут такое дело. Я не знаю, как быть…