Двадцать два несчастья 7 (СИ) - Фонд А. - Страница 42

Остаток дня прошел без особых событий, не считая инцидента с Ачиковым, которого спалили за неподобающим поведением. Подробностей я не знаю, вроде бы позволил себе вольное высказывание при осмотре какой-то старушки, которая подняла из-за этого хай-вай.

Я увидел только, как красный как рак, злой Ачиков выбежал из кабинета Александры Ивановны и ушел домой.

Что касается меня, я настолько задолбался за эти дни, что вечер провел один: наварил харчо (благо прихватил продукты, специи и сливы из Казани), почитал, посидел над научной работой, поболтал с Анной и завалился спать.

Завтра — в Чукшу, к Венере, и непонятно, как мне теперь себя с ней вести.

Глава 19

Когда сработал задолбавший будильник на телефоне, я впервые за последние дни не испытал желания разбить его об стену, потому что выспался.

Тело, впрочем, было другого мнения. Оно тупо ныло от лопаток до поясницы, как будто я вчера весь день таскал мешки с цементом. Если кто думает, что при операции хирург испытывает нагрузку только на пальцы, он глубоко ошибается, ведь идет статическая нагрузка на весь корпус: наклон, фиксация, контроль мелкой моторики при неподвижном торсе. Спина хирурга после долгой операции выглядит примерно, как спина грузчика после смены, только грузчик хотя бы двигается или может передохнуть.

В общем, решив оценить ущерб, я провел самодиагностику, убедился, что ничего критического с моим организмом не происходит, но тенденции нехорошие, после чего сел на кровати и покрутил шеей.

Хрустнуло в двух местах. Хмыкнув, я нащупал ногами тапки. Валера, свернувшийся у кровати, поднял голову, зевнул, показав мелкие клыки, и снова уронил морду. Пивасик промолчал, но я видел, как коварно блестит его глаз в полутьме. Попугай явно не спал. Видимо, наблюдал и копил материал.

После стандартных утренних процедур я накинул куртку, обулся и вышел на крыльцо.

Термометр за окном показывал минус восемь. Небо было еще темное, но уже не черное, а с серой полосой на востоке, обещающей рассвет через полчаса. Иней лежал на перилах белым бисером, воздух был такой, что зубы заныли с первого вдоха. Из соседской трубы тянулся ровный чуть розоватый дымок. Было безветренно и не сыро, и это хорошо, потому что при ветре и повышенной влажности минус восемь превращаются в субъективных минус четырнадцать, а я не настолько камикадзе, чтобы устраивать криотерапию спозаранку.

Сейчас моей задачей было пробудить организм, разогнать кровь и все процессы, и для этого я наконец решил выполнить полноценный комплекс утренних упражнений. Зарядка по Епиходову, скажем так.

Начал я с шеи — плавные круговые движения, по пять в каждую сторону, стараясь не дергать. Межпозвонковые диски за ночь набухают от жидкости и капризничают при резких движениях, а рано закостеневшая шея капризничала с особой изобретательностью.

Потом плечи — мягкое, без всякого фанатизма, разведение лопаток, ротация в грудном отделе.

Потом покрутил кистями, сжатыми кулак, по пятнадцать раз в каждую сторону, предплечьями, туловищем туда-сюда, тазом и коленями. Поднялся на носочки раз тридцать так быстро, что они загорелись.

Разогревшись, я перешел к приседаниям. Сделал двадцать с широкой стойкой, следя, чтобы колени были строго над стопами.

Где-то на десятом приседании Валера протиснулся через приоткрытую дверь, обнюхал ступеньку, попятился от мороза и сел на пороге, со снисходительным любопытством поглядывая на меня. Не иначе, проконтролировать, чтобы я не филонил.

Пивасик, очевидно, решив, что утро официально началось, разразился из кухни чем-то средним между петушиным криком и первыми тактами You’re My Heart, You’re My Soul.

— Ю ма хо! Ю ма со! — свирепо заверещал Пивасик, добавив в финале что-то неразборчивое, но интонационно угрожающее, причем с подвыванием.

Валера дернул ухом и отвернулся.

А я перешел к отжиманиям от перил — сделал аж пятнадцать, правда, на последних трех руки подрагивали.

Закончив зарядку, я развернулся и пошел в дом.

И только сейчас заметил, что на нижней ступеньке крыльца стояла банка. Как обычно, трехлитровая с молоком, которое было парным, судя по тому, что банка еще хранила тепло. Это означало, что ее поставили от силы минут десять назад. Я посмотрел направо, налево — никого. Тропинка от калитки была припорошена инеем, и если следы и были, то мороз уже сделал их неразличимыми.

Подняв банку, я покачал головой и зашел внутрь.

На кухне, пока чайник набирал температуру, я открыл холодильник и вздохнул, уставившись на его содержимое. Вроде недавно отвез все родителям и Танюхе, а у меня снова четыре банки. Итого двенадцать литров цельного деревенского молока, которое надо куда-то деть, потому что я, при всем уважении к коровам Моркинского района, физически не мог выпить столько за неделю.

Да и не собирался. Одно дело, растущий подросток, бодибилдер, строящий мышцы, или какой-нибудь лесоруб, и другое — я. Для меня столько белка, жира и кальция — лишняя нагрузка на сосуды, потому что цельное молоко — это насыщенные жиры, а насыщенные жиры повышают уровень атерогенных липопротеинов, как ни крути. Не у всех одинаково, но у меня, судя по показаниям Системы, повышают.

Проблема ведь не в самом холестерине. Организму он нужен. Проблема в количестве частиц, которые этот холестерин развозят. Чем их больше — тем выше шанс, что какая-нибудь из них застрянет в стенке сосуда и запустит воспаление, пенистые клетки, бляшку. Это не происходит от одного стакана, это развивается годами, по чуть-чуть, но!

Это происходит системно. И почти необратимо.

К тому же есть и другая сторона. При ожирении и инсулинорезистентности нарушается регуляция минералов. Витамин D, магний, витамин K2 — все это влияет на то, куда кальций «пойдет»: в кость или в мягкие ткани. Если метаболизм перекошен, риск вне костной кальцификации выше — не только сосудистой, но и, например, клапанной.

В общем, столько молока мне категорически не нужно. Да и надоело.

Значит, либо перерабатывать и раздавать, либо замораживать, либо просто честно признать: не все, что натуральное и деревенское, полезно человеку с бляшками в сосудах.

Валера, к слову, отнесся к молочному изобилию с куда большим энтузиазмом, чем я. Он уже стоял у холодильника и смотрел на меня снизу вверх с прозрачным и не допускающим двойного толкования намеком. Я налил ему в миску, и он, не выкобениваясь, начал алчно лакать.

За эти дни я уже убедился, что желудок Валеры спокойно переносит лактозу, поэтому угрызениями совести не страдал.

Но проблема никуда не исчезла. При всем желании Валера не в состоянии выпивать по три литра молока ежедневно. К сожалению. А ведь было бы хорошо, но увы. А до следующей поездки в Казань еще куча времени.

При комнатной температуре молоко прокиснет за сутки, в холодильнике протянет трое, и, если завтра появится еще одна банка — а она появится, — мне придется либо открывать молочную лавку, либо выливать, а выливать продукт, за которым кто-то ходил к корове в пять утра, совесть не позволит. Тем более в Африке дети голодают.

Так что я решил сделать панир и достал кастрюлю, параллельно заваривая себе ройбуш. Мурлыкая под нос «ю ма хо, ю ма со» (зараза Пивасик подсадил!), я вспомнил, как в длительной экспедиции по Индии научился готовить этот удивительный продукт.

Панир — это такой индийский прессованный сыр. На самом деле штука элементарная и, по правде говоря, одна из тех кулинарных технологий, которые стыдно не знать, потому что ей четыреста с лишним лет.

Началась история этого сыра с того, что в шестнадцатом веке португальские миссионеры привезли в Индию технику кислотного створаживания. Индийцы, не знавшие сычужных ферментов, обрадовались и за четыре столетия довели дело до совершенства. Принцип простой: нагреть молоко до девяноста градусов, влить что-то кислое — лимонный сок, уксус, можно кефир, — и белок, денатурируя, свернется в хлопья, отделяясь от сыворотки. Потом отжать через марлю, положить под пресс на сорок минут…