Королева праха и боли - Зандер Лив - Страница 34

Горло мое пересохло от жажды – а ведь я почти два месяца не испытывала ее.

– Да, но…

Я сглотнула.

Но – что? Разве мы уже не обсуждали это? В конце концов, они ждали нас здесь, вооруженные мечами, с недобрыми намерениями. И если бы я хотя бы высунула нос со двора, то сейчас стояла бы, сжавшись от страха, перед этими людьми.

Может, даже перед этим оруженосцем.

Триста два.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

За пять вдохов.

Я ожидала, что Енош, приподняв бровь, заявит, что он и так проявил милосердие. Конечно, вскрытые вены не слишком быстрая смерть, но она все же лучше, чем висеть вниз головой на дереве с вырезанными глазницами, сделавшись кормом для воронья.

Но он поднялся, пристроился рядом на кушетке и усадил меня к себе на колени. Погладил мою щеку, провел пальцем по уху – ласково, не торопясь, не глядя на шеренгу трясущихся от страха людей. А мальчишка меж тем начал всхлипывать.

Триста два.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

За пять вдохов.

Енош положил руку на мой живот:

– Разве это не те же смертные, что в ответе за потерю нашего ребенка?

Я инстинктивно наклонилась, защищая дитя, а Енош продолжал гладить мой живот кругами, как делала я сама десятки раз.

– Да.

– Да, – эхом повторил он, зажмурился и потерся кончиком носа о мой лоб, словно дыша мной. – Голова первосвященника окажется в моем троне до того, как снежный покров вырастет еще хотя бы на фут, я поклялся в этом. – Он открыл глаза и посмотрел на меня в упор. – И ты не должна винить меня в этом, Ада.

– Я не виню. – Я понимала его стремление отомстить, понимала, что нам нужны трупы, понимала необходимость уничтожить тех, кто желает нам зла, но… – Я просто не уверена, что мои представления по-прежнему совпадают с твоими. Что будет с теми людьми, кто попадется тебе между этим полем и Элдерфоллсом? Между этим полем и верховным храмом? С невинными людьми? Фермерами на дорогах, женщинами, отправившимися за хворостом… Детьми, играющими в снегу? Ты пощадишь их, верно?

– Невинными людьми… – Он помедлил секунду. – Скажи, маленькая, кто тебя преследовал?

– Священники.

– А кто отдал приказ?

Я сглотнула.

– Первосвященник Декалон?

– Да. А скажи, кто тебя убил? Кто всадил нож? Священник? Солдат?

Я покачала головой, чувствуя, как саднит под ложечкой: до меня начал доходить смысл вопроса.

– Люди.

– Люди… – вновь повторил он за мной, гладя большим пальцем по щеке, словно вознаграждая за наконец-то усвоенный страшный урок. – Вот они невинны – миг – а вот уже и грешны. Мужчины, женщины… Даже больные, старые, слабые, даже мальчишки, влезающие на своих сестер. Смертные – существа непостоянные.

Значит, он не пощадит никого.

Странный звон раздался в моих ушах, в голове все завертелось, смешивая неповинность и вину в один запутанный клубок.

– Но если я буду просто стоять и смотреть, как трупы загрызают хромающего по улице полуслепого старика, разве я не сделаюсь от этого тоже… грешной?

– Ты? – Енош стиснул мои виски, словно пытаясь удержать водоворот моих мятущихся мыслей, не дать им вырваться из-под контроля. – Разве ты не боролась со мной целый месяц, пытаясь заставить подарить покой подлецам? Ада, разве ты не пыталась спасти их всех?

– Да.

И заплатила за это жизнью.

И ребенком.

Тем, кого я обещала защитить.

Тем, кого защитить мне не удалось.

– Тебе тоже придется сделать выбор, маленькая. Скажи, любовь моя, кто должен получить жизнь? Эти смертные – или ты? Эти смертные – или наш ребенок? – Последовала секундная пауза. – Потому что и то и другое разом невозможно.

Я лишилась дыхания.

Невозможно.

Все вновь обрело смысл, во всей его ужасающей правде. Потому что нам нужен Эйлам, чтобы спасти ребенка, заживо запертого в моем животе.

– А ты вообще уверен, что твой брат придет? Три сотни мертвых… за пять вдохов. Но я что-то не вижу его нигде.

– Маленькая, он уже здесь, ловит каждый последний выдох. Я знаю своего брата и знаю, что выводит его из себя. Смертные, самочинно прерывающие свои жизни?.. О, это спровоцирует Эйлама, как ничто другое, независимо от источника данного… побуждения.

– Ах, какую шумиху он поднял в том борделе в Айренсти, когда я… побудил одну милашку перерезать себе горло, – добавил Ярин. – Она, кстати, оказалась ужасно скучной. Вечно рыдала. «О-о-о-о, у-у-у-у, мой бедный мертвый мальчик. О-о-о-о, у-у-у-у».

Повисла тишина ожидания. Время растянулось, оно текло медленно-медленно. Двигалась только моя холодная рука, ласково проводящая круг за кругом по плоскому животу.

Холодная – из-за людей.

– Тогда почему ты вообще остановился? – спросила я Еноша. – Едва ли ты нуждаешься в моем разрешении.

Глубоко вздохнув, Енош ткнулся лбом в мой лоб:

– Ты знаешь почему.

Потому что он хотел моей любви.

Отсутствие одного может угрожать другому.

Страх скользнул по моей спине. Мне дико хотелось скорчиться, съежиться от осознания того, что у меня даже нет выбора. Ничто не даст мне того, чего я хочу, вот так запросто избавив мою измученную совесть от бремени множества чудовищных смертей.

Нет, не даст.

Потому что, хотя моя искренняя любовь и вправду нужна Еношу как воздух, этого нельзя сказать о моем благословении. Один шепоток Ярина – и я буду радостно хихикать, глядя, как костяной клинок впивается в чужое теплое запястье. Иначе зачем они переглянулись тогда?

Я сделала глубокий вдох, очищая разум.

Енош ко многому принудил меня – и отобрал у меня вдвое больше без всяких благословений и разрешений. И то, что сейчас он пытается добиться моего понимания, вместо того, чтобы взять и лишить меня этого мешающего всем сострадания, бунтующего в моей груди…

Это многое значило для меня.

Так что, если я действительно буду сидеть сложа руки и смотреть, как разворачиваются события, я стану от этого виноватой? Злой? Грешной? Порочной? Какая мать не сделала бы все, что в ее силах, дабы вернуть своего ребенка? Так почему бы не ценой тех, кто отнял его?

Кроме того, если эти семеро мужчин – все, что требуется, чтобы убедить Эйлама? За два-три дня мы доберемся до верховного храма, убьем тех, кто защищает первосвященника, потом убьем его – и вернемся домой.

И я вернусь.

Живая.

Беременная.

И все будет кончено.

Я глубоко вдохнула, чтобы воздух заполнил всю грудь, не оставив в ней места для жалости.

– Хорошо.

– Я так тебя люблю, – хрипло произнес Енош. – М-м-м, Ада, я знаю очень и очень много, но понятия не имею о том, как растить ребенка. Ты научишь меня, да?

– Да, – я слабо улыбнулась, забавляясь мыслью о боге, меняющем грязные пеленки. Енош почти не ест. Несомненно, у него весьма мало опыта «общения» и с испражнениями, если вообще есть хоть какой-то. – Ты уверен, что Эйлам покажется?

Еще один поцелуй в висок, и его серебряные глаза нашли мои:

– О да, он покажется. И тогда мы потребуем вернуть твое дыхание жизни, да?

Где-то за ребрами опять возник слабый трепет.

– Да.

Енош сдвинул меня со своих коленей и вернулся к ряду дрожащих от мороза и ужаса мужчин. К мальчишке-оруженосцу он подошел уже с новым костяным клинком в руках.

Сглотнув, парень взял нож и приставил к запястью.

– Ц-ц-ц. – Енош взял его руку и направил лезвие чуть в сторону. – Вот тут, смертный, вдоль этой вены, такой синей и набухшей от страха. Режь.

С моего места то, что он сделал, выглядело простой царапиной, но я-то знала, какой острый этот костяной кинжал. Лезвие легко вошло в вену, мгновенно окрасившись красным. Потом побежали ручейки крови, собираясь лужицей на ладони человека, и первые алые капли окропили белизну снега.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Верни то, что украл у моей жены, – пробормотал Енош, когда голова мальчика медленно поникла и подбородок уткнулся в грудь. – Или я выведу из равновесия этот мир, да так, что он перевернется вверх тормашками. Покажись!

Крик Еноша разнесся по безмолвному полю, спугнув стайки птиц с ближайших деревьев. Меж тем руки юноши повисли, тяжело оттягивая плечи, и он качнулся вперед, привалившись к богу.