Вольтанутая. От нашего мира - вашему (СИ) - Платонова Вера - Страница 15

Глава 14

Подох выдохного дня

— Вот ваша Пообыже, — выкладывает Заард учебник на стол, а за ним и два приспособления, ну очень похожих на те, что на картинке, — вот ваши пер-пир-пираторы.

Я трогаю маски с короткими ремешками, оттягиваю один и отпускаю.

— Пяу! — поёт ремешок, показывая отличную эластичность.

С наружной стороны приспособления выполнены из твёрдого, но приятного на ощупь материала, какой-то нежной древесины, как ни странно это звучит.

— Не будет колючить, — объясняет Заард, хлопая себя по щекам. — Это корневище от большого дерева тун. Хорошее.

Круглые выпуклости по бокам маски наполнены чем-то шуршащим и мягко пересыпающимся внутри, если потрясти.

— Надо же, — осматривает Толик изделия и примеряет себе на голову. — А ремешки из чего сделал?

— Вымоченная лоза, осталось немного заготовок, — снисходительно объясняет Заард. — Нужно поддерживать влагу, иначе пересохнут и будут хуже держаться.

— А внутри что? — легонько трясу перспирантом, как мексиканским маракасом.

— Сушёный древесный гриб, разбил в крошку.

— Заард! — восхищённо восклицает Баард. — Как ты умён! Я и не догадалась бы.

— Да что там, — скромно машет ладонью топскен. — Пустяки. Посидел, подумал, помастерил. Каждому — по четыре замены внутренних мешочков. Ясно? Как начнёте чувствовать, что приходит в негодность, меняйте. Используете две смены, не добравшись до источника, — возвращайтесь. Иначе останетесь там. Туман коварен. Сначала ослабит. Следом убьёт!

Баард собирает нам с собой припасы, специальную дорожную снедь: легчайшие полоски типа мясных чипсов, высушенных до состояния древесной коры, и коробочки с розовым порошком, который нужно заливать водой, и есть. Добавляет туда остро пахнущую мазь от загрызней и что-то для оказания первой помощи. Всё собранное она плотно упаковывает в большой мешок на лямках, и я торжественно вручаю его Толику. Пусть несёт: он большой и сильный, ему нетрудно.

— Вот, тебе передали, — протягивает она мне ещё стопку аккуратно сложенной одежды. Кто-то из топскен позаботился и подогнал рубашку и штаны под мой размер, надставив широкие куски ткани на щиколотках и кистях. Я очень тронута таким вниманием, тем более что оригинский костюмчик, и без того непрактичный, пришёл в полнейшую негодность.

— Эх, а мне нравилось, как было раньше! — изрекает Толик, когда я принимаю вид приличной женщины.

— Могу постирать и тебе передать костюмчик! Скачи в нём сколько хочешь по полям, полям!

— Мне не по размеру, не по размеру, — отмазывается Толик.

Мы благодарим Баард и её друга-изобретателя за огромную помощь и с искренним сожалением прощаемся с топскенами.

Ша в нетерпении ждёт снаружи, ей так хочется бежать, и неважно куда, лишь бы мчаться. Есть в этих кошках как будто что-то и от собак. К выходу из леса нас провожают поочерёдно: то один топскен (топскена?), то другой. Они сменяют друг друга, маша на прощание обеими широкими ладонями и растворяясь за деревьями.

По дороге нам попадается несколько удохвостов, которые не нападают, если не представлять угрозы для их птенцов, множество мохнатых паукообразных всех размеров, самый мелкий из них — размером с нашего птицееда.

— Мы восьмилапов не интересуем, — объясняет Толик. — Скорее, наоборот, они нас должны бояться. Даже самые большие снеговые восьмилапы, не станут нападать просто так. Они не хищники.

А по виду не скажешь! Я ничего не могу поделать со своей паукофобией и всякий раз, когда очередной добряк пробегает по моей ноге, взвизгиваю и подскакиваю.

Когда лес заканчивается, последний провожатый указывает нам рукой направление, хотя мы и так его знаем: туда, где на горизонте виднеется зловещая полоса тумана.

И мы ступаем на неширокую тропинку и размеренным шагом идём.

Я рассказываю Толику про свой привычный мир: о том, как живу, учусь, что ем, о чём мечтаю. Про Эльвиру, которая ни за что не допустит меня к пересдаче, если я не явлюсь на экзамен по фолкроку. А если явлюсь, то обязательно завалит. И даже рассказываю про свою особенность:

— С головой у меня всё порядке, и даже хорошо, — объясняю, обходя по кругу маленького пушистого змерлелёва, греющегося на солнышке и свесившего язык из острозубой пасти. — Просто путаю некоторые слова между собой, или их части. Жить можно. Пустяки, дело тейское.

— Так это не переводчик барахлит? — радуется Толик.

— Это я немного барахлю, — сознаюсь до конца.

— О! — аят долго и восторженно трясёт меня за плечи. — Это так симпатически!

Я уже пометила, что мы с ним в этом похожи: любим радоваться, если нет очевидных причин для уныния.

Ша тем временем фыркает и наскакивает на змерлелёва, быстро ударяя того тяжёлой лапой. Плюшевый крокодильчик реагирует на выходку Ша тем, что резко захлопывает пасть. Кошка ловко отпрыгивает в сторону и возвращается к своей жертве, чтобы повторить трюк.

— Она так играет! — умиляюсь я.

— Ша, оставь в покое малыша! — ворчит Толик.

Змерлелёвик издаёт гортанное тиканье, на которое отзывается более громкое из соседних кустов. Из-под красно-чёрной коряги вылезает огромная крокодилица, покрытая по всему телу короткой серой шерстью. Она замирает рядом со своим милым отпрыском и распахивает челюсти.

— Ша… — с укором протягивает Толик и сдвигает брови домиком.

— Мря, — виновато сообщает кошка в ответ и, выгнув спину и задрав короткий хвост, даёт дёру.

— Не ды-ши, — берёт меня Толик за руку, и мы очень медленно проходим мимо раззявленной зубастой бездны.

Так и воображается, что эти челюсти сомкнутся сейчас на мне и перекусят сразу пополам.

Но всё благополучно обходится. Громкий щелчок позади заставляет вздрогнуть, однако знаменует то, что тревожная мать угомонилась.

— Ша! — хором произносим мы с Толиком, поворачиваясь к мурлыхе. Проказница делает вид, что раскопала в земле нечто очень важное, и ковыряет шестипалой лапой горку из местного лишайника.

Интересно то, что я не могу понять, сколько времени здесь нахожусь, так как ни разу не видела ночи. День сменяется сумерками, а сумерки — снова днём. Я как будто застряла в одном бесконечном дне…

— Так здесь расположены светила, — объясняет Толик. — Их несколько. Всегда хоть одно да светит.

Я очень хочу быть такой же сильной и выносливой, как он, но вот уже последние не-знаю-сколько времени еле тащусь, делая вид, что всё в порядке. В конце концов, моя самоотвага доходит до того, что я спотыкаюсь о толстый древесный корень и валюсь на землю без сил. А после лежу под лопушком и не хочу вставать.

— Тебе больно? — встревоженно нависает надо мной сверху Толик, а Ша щекочет нос усами. — Руки и ноги сломались?

— Мне хорошо, — бормочу я. — Я так хорошо лежу!

— А! Ты решила устроить привал! — Толик бросает сумку на землю. — Ну можно и здесь. Ша!

Мурло оббегает местность по периметру, изучая на предмет опасных объектов. Толик расстилает свой плащ на пятачке поровнее, аккуратно переносит меня на него и занимается обустройством лагеря.

Вяло сообщив, «утром поем», я переворачиваюсь набок и засыпаю без задних ног. Просыпаюсь от шипения и рёва, не успев толком проснуться, сажусь рывком и пытаюсь разлепить глаза. Происходит какая-то возня, слышу очень знакомый сладкий голосок, извергающий ругательства. Оригина! Ааши!

— Отпустити, мерзкии животныи! Грязные мурла! — визжит она больше жалобно, чем грозно.

— Что произошло? — спрашиваю, растирая глаза, и вижу, как Ааши лежит на земле, грудь её придавлена тяжёлой лапой мурлыхи, а Толик шарит руками в траве. Рядом валяется раскрытый вещевой мешок, содержимое которого так аккуратно сложенное Баард, кучей вывалено рядом. Один за другим Толик выискивает и выкладывает на край плаща, на котором я всё ещё сижу, фильтр-мешочки для антиперспирантов. Каждый он тщательно оглядывает со всех сторон.